Глава 14

— Ваше сиятельство, куда доставить сладости?

Я написала на карточке адрес единственного приюта в Кольберне. Пока я изучала главный город диарата, но в дальнейшем собиралась заняться и всем Данбьергом. Моя благотворительная деятельность началась с легкой руки диара. После нашей поездки в гости к агнарам Кетдил, супруг объявил, что я уже готова двигаться дальше, и мое становление, как светской дамы, так и диары, уже получившее начало, должно продолжаться. Конечно же, Аристан не оставил меня наедине с незнакомой мне деятельностью, о которой я имела смутные представления. Самое большое, в чем я когда-то принимала участие, это скудная милостыня нищему, однажды зашедшему в папенькино поместье.

Через неделю после возращения от Кетдилов, по наущению диара, я отправила Карлине и ее матери приглашение принять участие в инспекции казенных заведений Кольберна, ответили согласием. Также написала я агнарам Данкир, Бьярти и Тагнилс, никто в ответном письме не отказался.

— Ну вот и сложился костяк благотворительного комитета, — хмыкнул Аристан. — А почему агнара Тагнилс?

— Вы против? — спросила я. Пригласить и эту женщину, было полностью моим самостоятельным решением.

— Отчего же? Сейчас вы выбираете себе соратниц, с которыми вам придется часто встречаться, и мне просто любопытно, чем вы руководствовались, когда решили пригласить эту даму.

— Агнара Тагнилс произвела на меня благоприятное впечатление, когда мы наблюдали за игрой, — ответила я. — Ее чопорность и высокомерие напускные, насколько я успела заметить, и под ними скрывается женщина, у которой есть свое мнение. Пожалуй, я попробую приблизить ее к себе.

— Агнара Тагнилс, как и ее супруг могут быть беспристрастными, — согласился его сиятельство. — К тому же в их правилах доводить до конца начатое. Да, думаю, вы сделали верный выбор. Главное, сразу укажите рамки, за которые не стоит заходить.

— Кажется, я это уже сделала, — улыбнулась я, вспоминая первый вечер нашего нахождения в поместье Кетдил.

— Вы бесконечно радуете меня, драгоценная моя, — ответил супруг, целуя мне руку.

В назначенный день дамы собрались в нашем поместье. После недолгой беседы и чашечки чая мы направились в Кольберн. Нас сопровождал его сиятельство, ехавший на своем Громе. Он собирался задержаться в городе, и вместительная карета, куда поместились все дамы, должна была вернуть нас, женщин, в поместье, как только мы закончим свою инспекцию. На обратной дороге нашим сопровождением собирался стать второй Альдис, находившийся с самого утра в Кольберне, получив задание от дядюшки.

Начали мы свой обход с детского приюта. Его состояние произвело на меня удручающее впечатление. Сырое мрачноватое здание, требовавшее ремонта, располагалось на окраинных улицах. Имело оно два этажа, но приют занимал только первый. На втором этаже жили воспитатели, там же были устроены кладовые, запиравшиеся на большие висячие замки. «Чтобы мелкое ворье не шныряло», — доверительно сообщила нам кухарка, неопрятная краснолицая женщина. Впрочем, красть там толком было нечего.

Та же кухарка продемонстрировала нам жуткое варево, отвратительное на цвет и запах. Однако женщина была явно горда своим трудом, и наши гримасы отвращения восприняла, едва ли не как личное оскорбление.

— Получите расчет и убирайтесь отсюда, — велел его сиятельство, когда кухарка закрыла котел и подбоченилась.

— А кто же будет кормить голодранцев? — вопросила нахалка.

— Не вы, это уж точно, — отозвалась агнара Бьярти. — Как дети еще живы, с таким уходом?

За детьми присматривали пятеро воспитателей. Директриса данного заведения не объявлялась в стенах приюта с конца зимы, но средства на содержание детей получала исправно. После ее поверенный приносил то, что не осело в карманах сей неблагородной дамы. Из этой суммы воспитатели и кухарка отсчитывали себе жалование, на оставшиеся деньги закупали провизию для детей. Судя по кладовым, оставалось совсем мало. На одежду и обувь воспитанникам уже не хватало, и детей одевали в то, что жертвовали сердобольные горожане. Из-за создавшегося положения и дурного отношения воспитанники подворовывали, сбегали и водили дружбу с опасными личностями.

Прислуги в приюте не было вовсе. Одежду стирали старшие дети, младшие следили за чистотой спален. Коридор и столовую мыли все вместе. Даже у воспитателей убирались дети, за что получали мелочь, потому воспринимали навязанную им повинность с радостью.

— Труд полезен для их испорченных душ, — заявила нам одна из воспитательниц, сухопарая седеющая женщина с крючковатым носом.

— Уволены, — тут же ответил диар.

Остальные не решились выказывать своих взглядов, только скорбно вздохнули и потупились. Далее мы навестили учебные классы. Такие здесь имелись, но не открывались уже давно, кроме одного, но и там за долгое время не ступала нога ни одного из воспитанников. Детей обучали азбуке, счету до ста, и на этом их образование заканчивалось. Проходили сию науку ребята в десять лет, после этого класс снова закрывался и открывался, когда подрастали следующие десятилетки. Девочкам показывали, как зашивать дыры на чулках, как пришивать пуговицы, чтобы они могли чинить одежду себе, мальчикам и младшим воспитанникам.

В корзине, где лежало белье для починки, агнара Тагнилс заметила и взрослую рубашку. Она не поленилась подцепить предмет нижнего туалета двумя пальцами и вопросила:

— Чье?

— Мое, — пролепетала низкорослая полная воспитательница.

— Объем на местном вареве наели? — полюбопытствовала агнара Бьярти.

— Или с голоду опухли? — усмехнулась агнара Данкир.

— Дамы, — подняла я руку, и женщины замолчали. Хоть я тоже была сердита на воспитателей, как и мои спутницы, но опускаться до издевательств не желала и другим не собиралась позволять. После посмотрела на пунцовую воспитательницу и велела: — Заберите свои вещи. Все, которые принадлежат воспитателям, иначе они отправятся на помойку вместе с изношенными детскими вещами.

После нам, наконец, показали воспитанников. Их было не так уж и много, нас встретили всего десять человек: трое мальчиков и семь девочек. Возраст детей не превышал восьми лет, и лишь одной девочке было уже тринадцать. Оказалось, она приглядывает за малышами, остальные воспитанники разбрелись по Кольберну, кто в поисках заработка, кто гулял, и чем эти дети занимались, предсказать было сложно.

— Кто из вас является воспитателем младших детей? — спросил диар.

— Я, — вперед вышла высокая худая женщина.

— Займитесь своими обязанностями, — велел его сиятельство. — И лучше вам вспомнить, что в них входит, иначе через несколько дней ваше место займет воспитатель, который будет больше подходить своей должности.

Мы некоторое время провели с детьми, расспрашивая об их жизни. Знакомились, присматривались. Воспитанники смотрели на меня и моих спутников, округлив глаза, смущались, настороженно следили за агнарой Кетдил, заинтересовавшейся, чем играют дети. Игрушек оказалось до невероятности мало. Большей частью они были выструганы единственным мужчиной в приюте — дворником, также помогавшим на кухне. Уже немолодой, он единственный следил за зданием, ремонтируя поломки, поправлял ставни, укреплял расшатавшиеся ступени на деревянной лестнице, ведущей на второй этаж. Иногда ему помогали старшие мальчики, но охотников было мало, а дворник один, потому здание продолжало ветшать.

— Завтра появится портной, — сказал его сиятельство. — Он снимет мерки с детей. Проследите, чтобы все они оставались в стенах приюта. Так же зайдет обувщик. И хватит отпускать воспитанников в город без дела. Приведите в порядок классы, напишите список необходимого для учебы. Вскоре у вас появятся учителя, они займутся необходимым образованием детей. Да, и список всего, чего не хватает детям для повседневной жизни, тоже составьте. Не вздумайте приписывать того, что желаете получить вы. Каждый кусок мыла будет под учетом. Для собственных нужд вы получаете жалование.

— Не полностью, — негромко произнесла та самая полная воспитательница. — Инара директриса задолжала нам половину жалования. Мы сами подрабатываем, чтобы восполнить нехватку денег.

— Завтра у вас будет новая директриса. Обслугу мы с ее сиятельством подберем лично, — ответил Аристан. — Счета приюта проверит мой счетовод. Если он обнаружит недоплату, вы получите всё, что вам причитается. Вскоре вам доставят продукты, сегодня у детей должен быть настоящий ужин. Ту бурду, что наварила прежняя кухарка, отдайте бездомным собакам. Если не погнушаются, Богиня зачтет вам это за доброе дело. Да, кухарку тоже пришлю.

— Я сегодня же отправлю одежду и игрушки, какие остались от моих детей, — отозвалась агнара Кетдил.

— Да, я сделаю то же самое, — согласилась агнара Бьярти. Агнара Тагнилс, молча, кивнула, поддержав почин спутниц.

— Да, на первое время совсем неплохо, — согласилась я. — Ремонт здания…

— Сделаем и его, ваше сиятельство, — улыбнулся супруг. — Всему нужно время и средства. Будем изыскивать.

Вскоре мы покинули приют, удрученные представшей нам картиной. Я не удержалась и задала мужу вопрос, когда мы отошли от наших спутниц:

— Как же просмотрели такое, Арис?

— Возможно, вы и правы, дорогая. В этом есть моя вина. За год, что я вернулся в диарат, подобных инспекций я не совершал, занимаясь иными делами диарата. Поверьте, за то время, что я управлял своими землями издалека, здесь многое до сих пор требует моего вмешательства и строгого надзора.

— Вы правы, ваше сиятельство, — я виновато потупилась. — У вас и вправду накопилось дел немало.

— Но теперь у меня есть вы — моя жена и помощница, — супруг провел по моей щеке тыльной стороной ладони. — И вместе мы справимся быстрей. Вы быстро учитесь и осваиваетесь, что не может не радовать. Вы мало напоминаете ту перепуганную и дрожащую дикарку, которую я увидел когда-то в доме агнара Берлуэна.

— Но та дикарка, кажется, вам нравилась, — я снова потупилась, ожидая ответа.

— Мне понравилось то, что проглядывало сквозь ужас перед переменами, — произнес Аристан, приподнимая мою голову за подбородок. — Ужас растаял, ваша натура осталась. И мне бы очень хотелось, чтобы вы не менялись впредь. Взрослели, набирались опыта и самостоятельности, но оставались прежней чистой и непосредственной девочкой, какой являетесь сейчас. И я приложу все силы, чтобы так оно и было.

— Ах, Арис, — вздохнула я, сжимая его руку ладонями.

— Люблю, когда вы сокращаете мое имя, — улыбнулся диар. — Из ваших уст оно звучит так… интимно.

— Ваши сиятельства, мы готовы ехать дальше, — вклинился в наш разговор голос агнары Бьярти.

— Идем, — ответил Аристан и подал мне руку. Следующей целью нашей инспекции стала народная больница.

Больница для бедных, или народная, располагалась в еще худшем месте, чем приют. Люди иногда называли данное заведение "погостом", потому что те, кто оставался в стенах больницы, чаще всего покидали ее уже не своими ногами. По большей части, простолюдины приходили сюда, чтобы получить небольшую помощь, а лечиться предпочитали дома.

Хорошие врачи держали частные практики. Некоторые принимали и простой люд, но стоил такой прием не мало. Лекари-недоучки и знахари также имели популярность в народе, но уровень их знаний оставлял желать лучшего. Однако услуги таких целителей стоили на несколько порядков ниже, чем помощь профессиональных врачей, и это становилось решающим в выборе, к кому обратиться.

Имелась в Кольберне еще одна больница, там тоже лечились простые люди, однако за нахождение в ней приходилось платить, а народная больница содержалась на средства диарата. Сынов Покровительницы там было даже больше, чем врачей. Врачи, пользовавшие больных, получали небольшие деньги и, чаще всего это были доктора, которые имели свои практики, а в народной больнице они подрабатывали, проводя исследования. Материала здесь было много, как, по словам его сиятельства, отозвался один популярный в Кольберне врач. Кажется, сильно бедствующие люди даже добровольно соглашались на то, чтобы после смерти их тела был использованы врачами для их научной деятельности. Впрочем, безвестных покойников здесь так же хватало, потому что обращались в народную больницу совсем уж беднота, или нищие и бродяги, которые приходили в больницу умирать, рассчитывая напоследок получить миску горячей похлебки и услышать молитвы сынов Матери Покровительницы по своей отлетающей душе. Все-таки не сточная канава или чей-то забор, откуда мертвеца закинут в скорбную телегу и свалят в общую могилу под бормотания монаха. Таких покойников никто не знал и не помнил. В народной же больнице мертвых обмывали и сжигали, а урну с прахом хоронили на больничном кладбище. Имя записывали, как записывали и место захоронения, потому родные, если такие однажды найдутся, могли получить точные сведения о судьбе родственника, навестить его могилу и оплакать.

— Дорогие дамы, — обратился к нам его сиятельство, — будьте стойки. Опасаюсь, нас ожидает скорбная картина. Если кто-то пожелает остаться в карете, никто ее не осудит.

Дамы, включая меня, оставаться в экипаже отказались. Если уж мы решили принять участие в судьбе этих несчастных, то прятаться от действительности было бы некрасиво и лицемерно. Диар склонил голову, принимая нашу решимость, и мы направились к обшарпанным дверям больницы для бедных. Впрочем, входили, по крайней мере я, все-таки с душевным трепетом. Народная больница воспринималась, как место скорби и обреченности. Отчего-то ожидалось, что прямо с порога нас встретит смрадный запах, мертвые тела и заунывное пение сынов Покровительницы.

Однако ничего подобного я не увидела. Безусловно, серое снаружи здание оказалось мрачноватым и изнутри, но пахло здесь сыростью, а не мертвечиной. Да и монах, вышедший нам навстречу, улыбнулся легко и даже как-то радостно. Узнав о цели нашего визита, он стал серьезен.

— Это очень хорошо, что сам диар и его супруга заинтересовались судьбой несчастных, которые лежат в этих стенах, — сказал брат Лассар, как представился нам сей достойный сын нашей Богини. — Мы стараемся облегчить их последние страдания, как можем, но видеть исцеление всегда радостно.

— У больницы есть нужды, — уверенно произнес его сиятельство.

— Их немало, — согласился брат Лассар.

— Проведите нас, мы хотим видеть полную картину, — велел Аристан.

— Прошу, — монах сделал приглашающий жест, и мы последовали за ним.

Неприятного гнилостного запаха мы не обнаружили и в палатах. Тех, кто приходил сюда, прежде всего отправляли мыться, после выдавали казенную одежду — сероватую рубаху и штаны. Конечно, эти пижамы видели не одного пациента. С умерших казенное белье снимали, стирали и выдавали новому больному, но удрученным этим фактом никто не выглядел. Впрочем, пациенты народной больницы отличались цинизмом и отсутствием особой чувствительности душ.

На нас смотрели с любопытством, кто-то даже позволил себе кривую усмешку, но один непроницаемый взгляд его сиятельства в сторону насмешника, и тот сделал вид, что спит. Брат Лассар покачал головой, глядя на пациента, и мы прошли дальше. Стоит заметить, что палаты, где лежали больные, были большими и, в следствии этого, зимой протапливались плохо.

— Холод — наш бич, — со вздохом произнес наш сопровождающий. — Провизии нам хватает. Питаются наши пациенты скудно, но свою миску получает каждый. Лекарства, если заканчиваются выделенные деньги, мы закупаем на пожертвования. Нам есть чем обрабатывать нарывы и язвы, но хороших лекарств, чтобы исцелять тяжелые болезни, мы себе позволить не можем. Чаще приходится уповать на молитву и милость нашей Матери.

На кухне работали тоже монахи. Они подняли крышки на котлах, показывая похлебку. Такого отвратного впечатления, как в приюте, пища в народной больнице на нас не произвела. В большой глиняной миске лежал хлеб грубого помола.

— Козье молоко и сыр мы приносим из обители. Не каждый день, но иногда балуем наших больных. Особенно по праздникам. К сожалению, у нас не стадо коз, потому часто делиться с пациентами мы не можем, — сказал нам один из монахов.

— У вас в обители есть козы? — полюбопытствовал диар, бросив на меня веселый взгляд.

— Разумеется, ваше сиятельство, — важно кивнул брат, и я тихо хмыкнула.

— Это очень хорошо, что вы принимаете живейшее участие в своих подопечных, — ответил Аристан.

— Они же дети нашей Матери, — улыбнулся монах. — Но для исцеления, конечно, нужна более сытная пища, чем мы можем дать нашим больным.

— Постельное белье и пижамы все больше изнашиваются, — вмешался брат Лассар, скорбно разведя руками. — Дрова на зиму…

— Приготовьте список нужд и передайте его в городскую управу с пометкой «Д’агнару Альдису в руки». Тогда он не затеряется, — ответил мой муж. — Моя супруга и ее благотворительный комитет будут присматривать за вашей больницей.

— О-о, — протянул брат Лассар, — это было бы чудно. Мы давно нуждаемся в помощи и опеке. Ее сиятельство, безусловно, добрая женщина.

— А где врачи? — произнесла я, избегая комплиментов. — Пока мы никого из них не увидели.

— И вправду, — подхватила агнара Кетдил.

— Сейчас в больнице присутствует только агнар Тальзар, — ответили монахи. — Но он в морге со своим учеником…

— Пациентами он сегодня занимался? — спросил диар.

— Сегодня его вмешательства не требовалось…

— Ясно, — кивнул его сиятельство, и я отметила, что он недоволен.

Уже когда мы покинули больницу, диар обернулся, в задумчивости рассматривая серое здание.

— Вы заметили, что женщин в этой больнице нет? — вдруг спросила агнара Тагнилс. — Только мужские палаты.

— Должно быть, боятся разврата, — хмыкнула агнара Бьярти.

— Детей там тоже нет, — отметила агнара Кетдил. — Палаты большие, а кроватей мало.

— Сама атмосфера давит, — подала голос Карли. — Серые стены, узкие окна. Там о жизни даже не думается.

— И врачи заинтересованы только в препарировании, — вздохнула я. — Ужасно. А ведь не только простому народу бывает нечем платить за лечение, но и благородным агнарам. Но никто из знати не обратится сюда за помощью…

Я отвернулась от своих спутников, вдруг вспомнив маменьку. Возможно, она была бы с нами и по сей день, если бы у нас нашлись деньги на хорошего врача. Но нищета привела папеньку на порог дома знахарки, пользовавшую маменьку травяными настоями и заговорами. Если бы была возможность получить помощь в такой вот больнице, наверное, папенька и привез сюда старшую агнару Берлуэн, но это место имеет не ту славу, куда хотелось бы везти больного человека.

— Флоретта, — супруг встал у меня за спиной и накрыл ладонями плечи, — не печальтесь, теперь уже ничего невозможно исправить. Однако вы правы, эту больницу строили по желанию моей бабушки, она была добрейшей из женщин и желала помочь тем, кому уже не на что надеяться. И вы дамы, вы тоже правы, — он приобнял меня за плечи и развернул лицом к нашим спутницам. — Будем менять устои больницы и прежде всего прибавим жалование врачам. Я отправлю запрос в столичное училище, попрошу направить нам выпускников. К сожалению, опытных врачей мы сразу привлечь не сможем, а вот тех, кому нужно набираться опыта — заполучить несложно. Повысим жалование, поможем с жильем, закупим медикаменты. Со временем обустроим операционную и прочие необходимые кабинеты. И женские палаты обяжем также открыть. В конце концов, там находятся братья, вот пусть и следят за нравственностью. Да, своим личным приказом запрещу использовать умерших пациентов, как пособие. Исследования разрешу только врачам, работающим в больнице на постоянной основе, а не приходящим.

— Я слышала, что в столице имеется училище для сестер милосердия, — заговорила агнара Данкир. — Они могли бы помочь врачам не хуже братьев. К тому же женщинам-пациентам будет привычней и приличней уход от других женщин. Братья же могут продолжать ухаживать за мужчинами.

— Где вы на все это найдете средства, ваше сиятельство? — агнара Тагнилс развела руками. — Это же немалые суммы.

— Деньги найдете вы, дорогие дамы, — широко улыбнулся Аристан. — Ее сиятельство и вы откроете фонды, которые станут неплохим подспорьем казне диарата. Данбьерг не маленький, работы вам хватит. Если вы согласны и дальше участвовать в затеях моей супруги, то одними платьями и игрушками отделаться не удастся. Решайте, благородные агнары, мы с ее сиятельством вас торопить не будем, как и неволить. Для добрых дел нужно открытое сердце и собственное желание.

— Безусловно, я хочу войти в комитет, — ответила агнара Тагнилс. — Все эти благотворительные лотереи, которые устраиваются на балах, хороши, но они имеют цель лишь показать себя с лучшей стороны. Да и жертвуют чаще на храмы, чем на людей. Обещаю принять живейшее участие в затеях ее сиятельства и сделать все, что от меня зависит, чтобы добиться успеха.

— Я тоже, — важно кивнула агнара Данкир.

Остальные дамы в стороне не остались.

— Тогда продолжим нашу инспекцию, — поклонился им диар. — Сегодня мы побываем еще в трех местах, где наша помощь нужна в первую очередь.

Следующей нашей целью стала ночлежка. Здесь мы пробыли недолго и, признаться, покинули ее с невероятным облегчением. Дух, витавший в маленькой комнатке, где стояли железные кровати в три яруса, был ужасным. От застоявшегося запаха грязных тел и заношенной одежды не спасали даже надушенные платки. Диар принял решение перенести ночлежку в более просторное помещение с большими окнами, где будет проводиться частое проветривание. По общему мнению, было необходимо сделать при ночлежке и умывальню, где бродяги и нищие могли бы привести себя в порядок.

— Этак они мне мор в диарате устроят, — покачал головой Аристан. — Здесь зараза витает в воздухе.

Щелочь и простое мыло диар велел внести смотрителю ночлежки в список необходимого. Кухню пока решили не организовывать, потому что в Кольберне имелась и благотворительная столовая, куда мы отправились после ночлежки. Кормили здесь раз в день — ужином. Впрочем, мы обнаружили двери столовой закрытыми. Судя по паутине, столовая была закрыта не первый день.

Его сиятельство обвел взглядом улицу и вдруг залихватски свистнул. Полицейский, наблюдавший за нами издалека, поспешил приблизиться. Он поклонился и расплылся в подобострастной улыбке.

— Ваше сиятельство, — полицейский вытянулся перед диаром, ожидая, что он скажет.

— Это что? — небрежно кивнул на запертую дверь Аристан.

— Замок, ваше сиятельство, — уведомил полицейский.

— Я вижу, что замок, — усмехнулся диар. — Я спрашиваю — почему закрыто?

— Так уж давно закрыто, — ответил мужчина. — Говорят, что закрылась столовая.

— Как любопытно, — Аристан хмыкнул. — Деньги продолжают перечисляться на закрытую столовую… И как давно сие заведение закрыто?

— Так уже больше полугода, ваше сиятельство.

— То есть полгода смотритель столовой получает деньги на содержание столовой, получает жалование, а столовая закрыта… Под стражу! — неожиданно резко рявкнул диар. — По моему личному приказу. В острог его, в камеру. Исполнять!

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — снова вытянул руки по швам полицейский и сорвался с места, на бегу утирая шею носовым платком.

— Сгною подлеца, — пророкотал совершенно незнакомый мне мужчина с лицом моего мужа. После дернул подбородком, ослабляя галстук, и склонил голову. — Прошу прощения, дамы, вышел из себя. Более такого не повторится.

Лицо Аристана приобрело привычное невозмутимое выражение, и он сделал приглашающий жест в сторону кареты.

— Здесь нам пока делать нечего, предлагаю проследовать к окончательной цели нашего сегодняшнего путешествия.

Агнара Кетдил сжала мою руку и прошептала, сверкая глазами:

— Он восхитителен, ой, — женщина залилась румянцем. — Простите, ваше сиятельство. Я всего лишь воздала должное решительности его сиятельства.

— Я понимаю, — сдержано улыбнулась я и высвободила свою руку. — Я сама не устаю восторгаться своим супругом. Идемте.

Мы вернулись в карету, а вышли из нее на другом конце города, где нас уже поджидал младший Альдис, закончивший с делами, которые ему поручил дядя. Он приветливо махнул рукой Арису, после первым подошел к карете, помогая дамам выйти. Руку Карли Эйнор задержал в своей руке чуть дольше положенного, и девушка зарделась впервые за весь день. Диар, заметив немую сцену, усмехнулся и подал мне руку.

— Где мы? — спросила я, рассматривая ужасную зеленую дверь.

— Дом старости, — ответил супруг. — Мы уже увидели, насколько в Кольберне не уважают детство, теперь поглядим, как относятся к старости.

Он снова обернулся, поглядел на племянника и тихо произнес:

— Если это не очередная его авантюра, то можно только порадоваться за мальчишку.

Я подняла взгляд на Аристана. О его недоверии Эйну я знала, не так давно мы разговаривали о младшем Альдисе. Диар взял его под свое покровительство, когда шесть лет назад умер кузен — отец Эйнора. Д’агнара Берситта Альдис — мать Эйна, не выждав до конца положенный срок траура, объявила, что ей требуется исцелить душу, и умчалась на один из горных курортов. Семнадцатилетнего сына она оставила дома, как «главу семьи», не особо озаботившись тем, что Эйнор, не знавший ни в чем ранее отказа, мало приспособлен для управления своим наследством.

Дядя, которому на тот момент исполнилось двадцать восемь лет, взялся помочь племяннику. Аристан забрал молодого человека в Рейстен, представил ко двору, некоторое время следил за ним, но вскоре Эйнор нырнул со всем отчаянием молодости в водоворот столичной жизни, забыв и о делах, и о наставлениях дядюшки. Теперь управляющий поместьем и остальными землями младшего Альдиса, списывался со старшим, и у того, помимо дел диарата, за которыми он следил через своих поверенных из столицы, прибавились и дела племянника. К тому же Эйнор успел сыскать себе приключений. Аристан не рассказывал, как набедокурил племянник, но по собственному выражению супруга он «порой едва сдерживался, чтобы не взять хлыст и не отходить им проходимца». В конечном итоге, дядя и племянник разругались в прах. Очередное письмо управляющего поместьем покойного кузена, Аристан перенаправил к его нынешнему хозяину и скинул со своей шеи ярмо. Было время, когда и самому Эйну было отказано от дома дядюшки, пока он не возьмется за ум.

Немного повзрослев и хлебнув лиха, младший Альдис пришел к старшему с повинной. К тому времени что сын, что его матушка, которая видела свое дитя за шесть лет всего пару раз, успели промотать часть наследства, полученного от мужа и родителя. Аристан снова приблизил к себе племянника, помог выправить положение дел. Однако дух авантюризма так и не давал Эйну покоя, и отношения с дядей вновь стали прохладными.

— За последнее время, что Эйн живет у нас, мне не в чем его упрекнуть, — сказал мой муж. — И все же я слишком хорошо знаю своего племянника и его неугомонный характер. Буду приглядывать за ним и дальше. Если почувствую подвох, без промедления отправлю в Рейстен. Пусть живет, как хочет.

О том, что произошло между мной и младшим Альдисом после моего падения в гроте, я супругу рассказывать не стала. Во-первых, Эйнор больше не допускал вольностей, во-вторых, он действительно казался увлеченным Карлиной Кетдил, ну а в-третьих, вносить между родственниками еще больше раздора мне не хотелось. Впрочем, младший Альдис со дня, когда он сказал о своих намерениях в отношении Карли, вел себя сдержанно. Выполнял дядины поручения без недовольства. Два раза навещал поместье Кетдил. Казалось, в нем появилась серьезность, которой я раньше не замечала.

Вот и сейчас Эйнор развлекал дам, окруживших его, однако без излюбленных шуток на грани дозволенного. Не пытался поддеть дядю, со мной держал расстояние, не допуская фамильярности. Это не могло не радовать.

— Ваше сиятельство?! — восклицание, принадлежавшее смотрителю данного заведения, было наполнено недоумением, словно он никак не мог поверить, что видит диара собственными глазами.

— Не похож? — усмехнулся Аристан.

— Так неожиданно… — засуетился смотритель. — Что вы желали?

Диар насмешливо изломил бровь, и мужчина окончательно стушевался, пробормотав:

— Простите…

— Показывайте свое заведование, — велел ему мой супруг. — Мы хотим увидеть, в каком состоянии у вас содержатся постояльцы.

— Так у них все хорошо! — воскликнул смотритель, истово закивав головой.

— Вот и проверим, — прохладно ответил его сиятельство. — Показывайте.

Дом старости не произвел такого удручающего впечатления, как приют, не угнетал, как больница, да и запах здесь стоял не столь удушающий, как в ночлежке, однако и здесь, даже при первом беглом осмотре, Аристан сделал вывод, что не все выделяемые деньги тратятся на нужды обитателей заведения. Как и дети, старики сами следили за чистотой в своих комнатах и в коридорах. Кормили их трижды в день, но однообразно.

Не хватало сиделок. Несмотря на выделенные на них деньги, смотритель уверял, что средств не хватает, и старики присматривают друг за другом. Однако запах мочи и нечистот из некоторых комнат был слишком показателен. Стоит заметить, что к лежачим постояльцам, и тем, кто передвигался с трудом, смотритель пытался нас не пустить. Провел по чистым комнаткам, показал кладовую, про которую один лысый старичок, ткнув в смотрителя узловатым пальцем, сказал:

— Его это закрома. Свое показывает, пройдоха.

Закончилось всё тем, что диар сурово свел брови и, попросив нас заткнуть уши, отчеканил:

— В камере сгнить хочешь, мерзавец? Для тюремных крыс отъедался?

— Н-нет, — затрясся смотритель.

— Все показывайте, — уже спокойно и сухо велел его сиятельство.

После этого мы прошлись по всем помещениям, и Аристан велел составить список необходимого, как и во всех прочих местах. Смотритель кивал, утирая пот, но на этом диар не закончил. Он приблизился вплотную к мужчине, ухватил его за ворот рубахи и приподнял вверх.

— Я за тобой лично следить буду, — тихо, но очень пугающе, сказал мой супруг. — Малейшая провинность, и камера распахнет перед тобой дверь. — Затем отпустил и брезгливо отряхнул руки, вновь перейдя на спокойный тон. — Я был услышан, инар?

— Д…д…да, — наконец, жарко кивнул смотритель.

— Список необходимого завтра должен лежать на моем столе в управе. Собственные надобности не путать с надобностями заведения. Меня интересуют последние.

— Разумеется, ваше сиятельство, — теперь в глазах смотрителя застыла смесь священного ужаса и такого же восторга.

Скажу честно, смотритель Дома старости мне не понравился совершенно.

— Возможно, стоит заменить…

— Стоит, — прервал меня супруг. — Как только сыщется более подходящий человек, этого смотрителя отправлю на все четыре стороны… Взбесил, скотина! Простите, — пробормотал диар и повел меня к карете.

С того дня минуло полторы недели. За это время, конечно, радикальных перемен не произошло, но наказание настигло виновных. Имущество директрисы приюта было конфисковано. Часть денег ушли приюту, часть казне диарата. Однако этого не хватило, чтобы полностью покрыть, наложенные диаром на недобросовестную инару, штрафы. И она отправилась на исправительные работы, доход от которых перечислялся в фонд «Добродетель», уже получивший свое начало, но еще официально не открытый. Открытие фонда должно было состояться в день моего рождения.

Смотритель столовой для бедных и обездоленных так и не покинул тюремной камеры. Там он ожидал суда, где должна была решиться его участь. Но имущество казнокрада уже было конфисковано. Столовую передали новому смотрителю, вдохновившемуся примером своего предшественника. При нашем последнем визите, в котором меня сопровождали агнары Тагнилс и Бьярти, новый смотритель с гордостью вручил нам отчет о потраченных суммах и предъявил полные кладовые. После показал котлы, в которых бурлила похлебка, источавшая приятный запах. И во время раздачи мы имели удовольствие наблюдать посетителей, с аппетитом поглощавших приготовленный для них ужин.

Дом старости пополнился сиделками и обслугой. Смотритель оставался все еще прежний, и он из кожи вон лез, чтобы доказать его сиятельству свою полезность. Мы с дамами навестили и его. Мужчина водил нас по коридорам и комнатам, демонстрируя чистоту и наведенный уют. Старики на наши вопросы отвечали по-разному. Кто-то брюзжал, но такие ругали и дождь за окном, и дворового пса. Кто-то благодарил и отмечал наступившие перемены.

Для ночлежки было подыскано новое помещение, там все еще обустраивали, и Аристан сказал, что он сам проследит за исполнением своих приказов.

— Дамам в ночлежке делать нечего, — прозвучало это безапелляционно, но я и не собиралась спорить. Воспоминания о тошнотворном запахе были все еще свежи, и я только от души поблагодарила мужа.

А вот в приют мои помощницы наведывались и без меня. Дети все еще жили в старом здании, где приглашенные строители устранили многие поломки, подлатали крышу и поправили ступени на опасной лестнице. Впрочем, особо зданием решили не заниматься, потому что его сиятельство, просмотрев несколько пустующих домов, решил перенести приют в долее чистую часть города. Там-то и начались основные строительные работы, готовя здание к переезду детей.

Пока же в приюте появилась первая обслуга, занимавшаяся уборкой, две прачки, которые стирали детскую одежду, пока еще из пожертвованных моими дамами вещей. Платьица для девочек и костюмы для мальчиков сейчас шили в мастерской инара Рабана, легко отозвавшегося на мою просьбу помочь сиротам.

— Для вас, душа моя, все, что захотите, — ответил портной.

Правда, мерки снимали без него, но мастер лично подобрал ткань — недорогую, но добротную. Он же придумал фасоны, показал мне рисунки и довольно потер руки, услышав мой радостный возглас одобрения.

— И никакого серого цвета. Дети должны радоваться, — важно сказал инар Рабан.

Теперь для девочек шились платья василькового цвета с белоснежными манжетами и воротничками. Строгие, но не унылые. Особенно оживлял их бант под воротничком. Костюм для мальчика состоял из брюк и жилета темно-синего цвета и белой рубахи. К тому же мальчикам полагался галстук из узкой ленты.

— Не практично, — отметил мой муж, когда я, захлебываясь восторгом, показывала ему рисунки инара Рабана. — Мальчикам нужно что-нибудь темное.

— Вы ничего не понимаете, — нахохлилась я и спрятала за спину рисунки.

— Разумеется, не понимаю, — хмыкнул его сиятельство. — Я ведь не был мальчишкой.

— Я с вами не разговариваю до вечера, — ответила я и направилась к дверям кабинета, где происходил разговор, с гордо задранным носом.

— И это только за одно замечание? — полюбопытствовал диар.

Я обернулась к нему и показала, как закрываю рот на ключик. После сделала вид, что прячу ключ в неглубоком декольте, и супруг прищурился.

— Подойдите ко мне, Флоретта, — сухо велел его сиятельство.

Я вернулась назад, выжидающе глядя на диара. Он поднялся из-за стола, подошел ко мне и… усадил на стол. После ловко расстегнул пуговки на платье, и все это с таким невозмутимым выражением на лице, что я открыла рот, но ладонь Ариса тут же накрыла его, и сиятельный наглец напомнил:

— Вы со мной не разговариваете. Вот и помолчите. — Я убрала от лица его руку и снова открыла рот, но его накрыла вторая ладонь супруга. — В своих угрозах и клятвах стоит быть последовательной, ваше сиятельство. Сказали — до вечера, значит, до вечера. Обойдемся хоть раз без ваших увещеваний и взываний к моей совести. Ее все равно нет. Так что молчите, дорогая. — И ладонь сменили губы диара…

Возвращаясь к приюту, стоит упомянуть и про новую кухарку. Ею стала пухлая, розовощекая хохотушка сорока лет с любимой присказкой:

— У матушки Бэрри тощих не останется.

Готовила она изумительно, придумывая из простых, казалось бы, продуктов невероятные блюда. Матушка Бэрри меня заинтересовала, для обычной кухарки она слишком хорошо готовила. Оказалось, что раньше она готовила для диара в его городском особняке. Однако его сиятельство жить в Кольберне не желал, а в поместье у него уже были кухари, да и Бэрри не любила соперников. Она некоторое время прожила в поместье, разругалась с главным кухарем, обвинив того во всех грехах, и Арис отпустил ее назад в город, обещав подыскать место. Женщина продолжала жить в городском особняке, кормила несколько человек прислуги, смотревших за большим домом, и отчаянно скучала.

— Да что эти простаки понимают в настоящей еде? — вопрошала она. — Им хватит похлебки и каши, а я художник! И пусть мой холст — кастрюля, а кисть — поварешка, но я создаю шедевры.

И это была истинная правда! Почувствовав, какой дурманящий запах идет из ее кастрюль, я сама напросилась на тарелочку аппетитного мясного рагу. Женщина самодовольно хмыкнула и накормила так, что из-за стола я еле встала. Может и не встала бы вовсе, если бы не появился Аристан и не спас меня от смерти от обжорства. И, скажу честно, из рук мамаши Бэрри такую смерть принять было даже приятно… и очень вкусно.

В общем, услышав предложение диара, изнывающая от желания творить, кухарка с радостью согласилась.

— Уж я научу детишек ценить вкусную пищу, — так сказала она, воцаряясь на приютской кухне.

Стоит заметить, что побеги сирот сократились в немалой степени благодаря мамаше Бэрри. За короткое время дети распробовали ее блюда и теперь опасались пропустить обед или ужин. К тому же кухарка, с разрешения его сиятельства, брала себе каждый раз помощников. И теперь на кухню выстроилась целая очередь. Не мечтал попасть в царство матушки Бэрри только тот, кто не любит есть, но таких в приюте не было. Снять пробу, облизать венчик от крема, или же первым съесть теплую румяную булочку с повидлом мечтал каждый.

За мои пирожные, которые я отправляла сейчас сиротам, кухарка непременно проклянет меня, но мне нравилось делать маленькие и приятные подарки детям. Потом я непременно с ней помирюсь, а пока приказчик из кондитерской лавки упаковывал мой подарок в красивую коробку, к которой прикрепил карточку с адресом, и передал посыльному.

— Ближайшие пару недель, вам лучше не появляться в приюте, — усмехнулся Арис, весело поглядывая на меня. — Раньше Бэрри не отойдет.

Я легкомысленно отмахнулась, но в душе решила с мужем согласиться. Фанатичный блеск в глазах этой женщины, стоило заговорить о конфетах или пирожных от других кондитеров, настораживал до крайности.

— Возвращаемся? — спросила я, глядя, как посыльный с моей коробкой покидает лавку.

— Да, дел на сегодня в Кольберне не осталось, — кивнул его сиятельство. — Все, что необходимо для празднования вашего дня рождения, доставят в поместье уже завтра.

— Мне кажется, вы превзошли даже нашу свадьбу, — я укоризненно покачала головой.

— Вам показалось, — не менее легкомысленно, чем я, отмахнулся супруг. — Всего лишь маленький праздник. Ничего особенно.

— Бал-маскарад, — я хмыкнула, — совсем ничего особенного.

— Совсем, — кивнул диар, взял меня за руку и повел к дверям.

— И ваш давний сюрприз, о котором инар Рабан не устает намекать…

— Пф, — сделал неопределенный жест рукой его сиятельство.

— Вы невероятно скромны, Арис, — лукаво улыбнулась я.

— Я невероятно влюблен в собственную жену, — ответил Аристан таким тоном, словно рассуждал о погоде, а я остановилась, не в силах сделать и шага. Он обернулся, с легкой иронией посмотрел на меня. — Что?

— Вы сказали…

— Что я сказал? — фальшиво удивился супруг.

— Наверное, мне показалось, — неуверенно произнесла я и сделала шаг вперед.

— Наверное, — пожал плечами диар, глядя на мое вытянувшееся лицо. После рассмеялся, подхватил меня за талию и увлек к карете.

— Или не показалось? — уточнила я, вновь замирая на подножке и оборачиваясь к мужу.

— Или не показалось, — согласился Аристан. — Может, да, а может, и нет, как знать…

Это живо напомнило мне, как мой жених застал меня на полу после знакомства с инаром Рабаном. Фыркнув, я все-таки забралась в карету и исподлобья взглянула на мужа, устраивавшегося напротив.

— Какой же вы все-таки скользкий человек, ваше сиятельство, — проворчала я.

— А вы недоверчивая наивность, — усмехнулся диар. — Или наивная недоверчивость…

— Ну, вот опять! — воскликнула я, нацеливая на супруга палец. — Или-или. Вы опять виляете. Говорите прямо, в конце концов!

— Что сказать? — живо заинтересовался его сиятельство.

— Влюблены или нет, — выпалила я и смутилась.

— А вы как думаете?

— Вы невозможны, — всплеснула я руками. — Неужели так сложно не вилять, а ответить прямо…

— Я люблю вас, — перевал меня супруг, и я порывисто обернулась.

Гулко сглотнув, я медленно выдохнула.

— Вы сказали, что… любите меня? — шепотом переспросила я. — Или мне послышалось…

— Какой же вы все-таки скользкий человек, ваше сиятельство, — передразнил меня диар. — Все виляете: послышалось, не послышалось. Вы уж решите для себя, а потом меня обличайте.

Я вспыхнула и отвернулась к окошку. Конечно, я все слышала и, наверное, даже подозревала, просто… Поверить в то, что брак, который начинался со слов: «Мое сердце не бьется чаще, когда я вижу вас», — вдруг пришел к тому, от чего мой супруг хотел уйти — к чувствам, было сложно, несмотря на все, что между нами происходило. Или же просто страшно поверить в то, что такой человек, как Аристан Альдис, может полюбить невзрачную бесприданницу. Я мечтала о любви, но никогда не верила, что смогу стать объектом чьей-то страсти.

— Так куда же завели вас ваши размышления? — голос мужа раздался неожиданно близко.

Я развернулась и охнула, оказавшись с ним лицо к лицу. Его глаза, такие же серые, как небо за окошком кареты, смотрели на меня испытующе, и все же я уловила смешинки.

— Так вы смеетесь надо мной! — воскликнула я, чувствуя прилив жгучей обиды. Глаза защипало, но я сердито мотнула головой. — Это бесчестно, ваше сиятельство.

Он поймал мое лицо в ладони и ответил с легкой грустью:

— Если над кем и стоит смеяться в этой карете, то только над самоуверенным дураком, который решил, что все знает об этой жизни. Он возомнил, что властен над своими чувствами, но проиграл схватку, едва она началась. Нет, Фло, вам не послышалось. И я не смеюсь над вами. Говорю прямо, как вы хотели, а вы слушайте внимательно, иначе я подумаю, что вы попросту издеваетесь надо мной. — И закончил с улыбкой: — Я люблю тебя, моя недоверчивая наивность.

— Правда? — выдохнула я. — Вы…

— О, Богиня, — закатил глаза Арис, после снова посмотрел на меня. — Вы со мной не разговариваете до возвращения в поместье.

Я рассеянно кивнула, соглашаясь.

— Вот и отлично. Вы бываете такой очаровательной, когда молчите, — широко улыбнулся диар и завладел моими губами. И пока он целовал меня, я подумала: «И я вас люблю», — но вслух, разумеется, ничего не сказала. Мне велели молчать до поместья, а я послушная жена…

В поместье нас уже ждала агнара Данкир с отчетом о поездке в Берси — городок, находившийся ближе всего к Кольберну. Он был нашей следующей целью. Пока же агнара Данкир проехалась по городу, поговорила с жителями, узнавая, где наша помощь нужна в первую очередь. Мои шпионы в юбках распределили между собой несколько городков и поселений и теперь объезжали их, собирая сведения. Это было необходимо для того, чтобы смотрители казенных заведений, прознав о начавшейся инспекции, не вздумали пускать пыль в глаза. Хотелось знать настоящее положение дел, а не то, что нам будут преподносить.

Однако разговор сегодня клеился плохо. Я изо всех сил старалась быть внимательной, даже задавала какие-то вопросы, но мысли разбегались, устремляясь к обратной поездке от Кольберна до поместья, и слова супруга в моей голове звучали громче слов агнары Данкир.

— Ваше сиятельство, — наконец не выдержала женщина. — Да что с вами сегодня? Вы сама не своя. Совсем меня не слушаете.

— Я слушаю, — попыталась я уверить ее.

— Нет же, д’агнара Флоретта, вы витаете в облаках, — пожурила меня визитерша и погрозила пальцем. Затем улыбнулась: — Понимаю, ваши мысли сейчас витают вокруг празднества. И это так понятно. — Она мечтательно улыбнулась: — Ах, как же и для меня все было ярко в мои двадцать лет. Вы еще так молоды, и развлечения привлекают вас больше, чем дела.

— Вы ошибаетесь, агнара Данкир, — попыталась я возразить, но дама с улыбкой погрозила мне пальцем.

— Этот спор ни к чему, ваше сиятельство, — мягко улыбнулась агнара Данкир. — Мы с вами еще все успеем обсудить. Не буду досаждать вам сейчас. Вы не должны лишать себя удовольствия помечтать о скором будущем.

— Возможно, вы и правы, — сдалась я, решив, что настаивать на своей правоте не буду. Не объяснять же почтенной даме, что в моих ушах все еще звучат признания моего мужа, в самом деле.

Агнара Данкир откланялась и покинула поместье все с той же загадочной улыбкой на устах. Похоже, о моем празднике она сейчас думала гораздо больше меня. Проводив ее, я вернулась в гостиную, где беседовала с визитершей и подошла к окну. Мне открылась унылая панорама поздней осени. Парк, видневшийся из этих окон, уже полностью облетел, и теперь деревья возвышались голыми скелетами, царапая серое небо черными костяками веток. Дворники успели очистить аллеи от опавшей листвы, но ветер собирал листья, собранные в кучи, и гнал снова по дорожкам, запуская в лужах пожухлые кораблики. От прежнего тепла ничего не осталось, все дышало близившейся зимой.

Вздохнув, я отвернулась от окна и улыбнулась. Тягость уходящей осени не трогала меня, душа пела, и хотелось пуститься в пляс. И скорый праздник в честь моего дня рождения был вовсе не причем. Пискнув и хлопнув в ладоши, я подобрала подол платья и закружилась по гостиной, радуясь очередным переменам в своей жизни. Мужчина, любимый мной, полюбил меня, и сомневаться в его словах я не видела повода.

— Ла-ла-ла, — напевала я мелодию вальса, продолжая кружиться. — Ох…

Я открыла глаза и изумленно посмотрела на Эйна, чьи руки вдруг прервали мой танец. Он приобнимал меня за талию одной рукой, вторую заложил за спину и весело улыбнулся:

— Могу я составить вам пару? — спросил молодой человек. — Вы мне должны, если помните, дорогая тетушка.

— Вы спрашивали о бале, — ответила я, улыбаясь в ответ, и освободилась от поддержки младшего Альдиса.

— Какая вы все-таки жадина, д’агнара Флоретта, — фыркнул Эйнор. — Тогда хотя бы позвольте разделить с вами вашу радость. Вы вся сияете. Что хорошего произошло?

— Все чудесно, Эйн, — рассмеялась я. — Мир чудесен, жизнь прекрасна, и я счастливейшая из женщин!

— Это видно невооруженным взглядом, — хмыкнул молодой человек. — Так что же произошло?

Я пожала плечами и нашла самый очевидный ответ, который мне подсказала агнара Данкир:

— Что еще делать в двадцать лет, как не радоваться самой жизни? К тому же скоро состоится бал-маскарад, а я никогда не была на маскараде.

— И только-то? — рассмеялся Эйн.

Я махнула на него рукой в деланном возмущении:

— Вы бездушный человек, д’агнар Альдис, и ничего не понимаете. Я ухожу от вас.

И направилась на выход из гостиной. Уже в дверях я обернулась и встретилась с пристальным взглядом молодого человека. Почувствовав себя неуютно, я поспешила покинуть младшего Альдиса. А через мгновение уже забыла обо всем на свете, потому что навстречу мне шел супруг.