Глава 21

Карета диара, запряженная белоснежной двойкой лошадей, катила по улицам Кольберна. Люди, завидев ее, спешили поклониться властителю Данбьерга. Впрочем, сам диар не видел этих приветствий. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, в руке его было зажато письмо от супруги, д'агнары Флоретты Альдис, покинувшей мужа пять дней назад. Диар пробегал глазами строчки послания, кое-где размытые каплями слез, после устремлял слепой взгляд в пространство, и лицо его становилось мрачновато-задумчивым.

Протяжно вздохнув, его сиятельство снова посмотрел на письмо диары, наполненное горечью и обидой, приправленное иронией и даже сарказмом. Он бережно свернул бумажный лист и убрал его во внутренний карман своего элегантного пальто, взялся за перчатки, лежавшие рядом на сиденье, и вдруг произнес вслух, повторяя строки из письма:

— Если же вам так хочется украсить себя рогами, то я забираю свои слова обратно. Вы не осел, вы упрямый баран и можете не прощать мне моей грубости… Баран, — повторил мужчина и невесело усмехнулся. Само письмо он перечитывал столько раз, что уже успел выучить его наизусть.

Диар перевел взгляд в окно и некоторое время смотрел на тоскливые серые улицы Кольберна. Снег, казалось, уже закрепившийся в своих правах, все-таки сошел, и теперь пейзаж стал вновь уныл, отражая душевное состояние Аристана Альдиса. С той минуты, когда горничная диары принесла ему послание, сообщив, запинаясь, что ее сиятельство отбыла в родовое поместье, в душе непробиваемого д'агнара сменилось множество чувств. От первой вспышки непонимания и даже гнева он перешел к раздражению, а после и вовсе впал в уныние. Пока камердинер умело обрабатывал легкие ранения, полученные в поединке, диар был уверен, что все разногласии с супругой остались в прошлом, и теперь остается только вернуть ускользнувшую легкость недавнего бытия, и письмо ее сиятельства стало настоящим ударом, в первое мгновение показавшимся вероломным. Взбешенный д'агнар Альдис, гонимый первым порывом вернуть беглянку, кое-как доковылял до двери на опухшей ноге, но, уже взявшись за ручку двери, остановился, задумался и вернулся назад. Для начала стоило остудить голову, чтобы не дойти до еще больших неприятностей, и хорошенько подумать. Поспешных решений его сиятельство не любил и осуждал.

Впрочем, решение о том, что ему делать было принято еще до отъезда супруги в поместье Берлуэн, но из-за внутренних противоречий и затаенного волнения и даже страха, диар не спешил его воплощать. И вот, устав от собственных вопросов без ответа и борьбы с самим собой, а также подстегиваемый желанием прекратить размолвку с дорогой ему женщиной, его сиятельство направился к доктору Маггеру, надеясь, что тот сможет дать ему ответ, который положит конец его душевным метаниям. Аристан Альдис привык быть цельным и уверенным в своих действиях, и нынешнее состояние угнетало его не меньше, чем потеря любимой супруги.

Карета остановилась напротив дома инара Маггера, и диар, отбросив всякое малодушие, решительно покинул экипаж, устремляясь к парадному входу, где его уже ожидал доктор Маггер собственной персоной. Его сиятельство небрежно кивнул в ответ на поклон хозяина дома и последовал за ним, опираясь на лакированную черную трость — нога все еще побаливала.

В кабинете доктора царили чистота и запах лекарств. Инар указал на стул для посетителей и направился к рукомойнику, не забыв спросить:

— Мне кликнуть прислугу, чтобы вам помогли разуться?

— Прислуга будет лишней, — усмехнулся его сиятельство.

Врач спорить не стал, а когда вернулся, обнаружил высокородного пациента по-прежнему в обуви и в глубокой задумчивости.

— Что же вы, ваше сиятельство? — удивился инар Маггер. — Я все-таки кликну прислугу. Нужно осмотреть вашу ногу…

— Оставьте мою ногу в покое, — чуть поморщившись, отмахнулся диар. — У меня к вам иное дело. Нас могут услышать?

Доктор Маггер невольно усмехнулся, вспомнив супругу его сиятельства, не так давно начинавшую разговор с похожих слов. Однако спрятал улыбку и кивнул:

— Мы одни, ваше сиятельство, вы можете говорить, ничего не опасаясь.

Высокородный посетитель кивнул в ответ, однако разговор начинать не спешил. Он задумчиво постукивал ногтем по набалдашнику своей трости, и доктор Маггер, чувствуя, что разговор предстоит серьезный, не торопил своего гостя.

— Прежде, чем я начну, — наконец, заговорил диар, — я хотел бы предупредить вас, что всё, что вы сейчас услышите, не подлежит разглашению. И если хоть что-то просочиться за стены вашего кабинета… — Его сиятельство многозначительно замолчал.

Инар Маггер понятливо кивнул.

— Я врач, ваше сиятельство, — ответил он, — и не привык обсуждать тайны своих пациентов ни с кем, даже со своей супругой. Вы можете не опасаться огласки.

— Хорошо, — диар отставил трость в сторону и поднялся на ноги. Чуть прихрамывая, он прошелся по кабинету, разминая пальцы.

— Дело касается чести моего семейства, инар Маггер, в этом вопросе я особенно щепетилен, и открыто говорить о некоторых семейных тайнах мне не просто. Однако ситуация такова, что я вынужден обратиться к вам за некоторыми разъяснениями. Но для начала я спрошу вас, осведомлены ли вы о горячке Хольнига?

— Разумеется, ваше сиятельство. Я изучал эту болезнь. Принеприятнейший недуг. И его последствия могут быть чрезвычайно плачевны.

— Я перенес горячку Хольнига пятнадцать лет назад, — прервал доктора д'агнар Альдис.

— Оу, — округлил глаза врач, с новым интересом разглядывая диара.

— Вы не найдете видимых последствий, — заметив взгляд доктора, усмехнулся его сиятельство. — Меня лечил королевский доктор в Фалабрии. Мастер своего дела. У меня нет судорог, паралич также меня не коснулся. Мне досталось… бесплодие.

— Оу, — повторил Инар Маггер, но диар остановил его жестом.

— Не так давно вы подтвердили беременность ее сиятельства, и, как понимаете, я нахожусь в смятении. Проще всего было бы поверить в версию измены диары, ибо она отвечает сложившемуся положению дел, но… Но диара откровенно оскорблена моим недоверием. Видите ли, доктор, я неплохо изучил свою жену и знаю, что особенно горячится она, когда чувствует искреннюю обиду. Сердцем я готов ей поверить, но разум продолжает твердить, что такого просто не может быть…

— Отчего же не может? — инар Маггер пожал плечами и снова указал на стул высокородному гостю, продолжавшему рассаживать по кабинету. — Вы посещали докторов по этому вопросу, с тех пор, как перенесли горячку?

— Разумеется, — его сиятельство вернулся на стул, вновь взял в руки трость, стиснув ее до побелевших костяшек. Взгляд его вдруг загорелся лихорадочным блеском, и доктор поспешил накапать диару успокоительных капель, заметив, что его слова вызвали крайнюю степень волнения у властителя Данбьерга. — Я был у пяти профессоров. Последний, агнар Бардис, лечил мое бесплодие на протяжении долгих лет, но это не дало результата. Никто из уважаемых докторов не обнадежил меня. Все они в один голос утверждали, что мой приговор обжалованию не подлежит. И годы только подтвердили их слова. И вдруг… моя нежно любимая супруга оказывается беременной и устраивает бунт, узнав, что я готов принять дитя, допуская, что к зачатию ребенка может иметь отношение другой мужчина. Она оскорблена до глубины души, и я вижу искренность ее негодования, но… Даже при полном доверии остается лазейка для сомнений. К примеру, ее частые отлучки в поместье родителя, да и я не находился рядом с ней круглосуточно. Дела диарата не оставляют возможности посвятить время одной только жене. Сомнения, инар Маггер, они разъедают. Невольно начинаешь подозревать, что у диары была сердечная склонность до нашей свадьбы, и после отношения могли возобновиться, произошло сближение с прежним возлюбленным, следствием чего стала ее беременность. Да и за годы своей взрослой жизни мне не раз приходилось сталкиваться с женским коварством. И все-таки Флоретта столь искренна в своем возмущении, а мне, признаться, хочется ей верить. Но в то же время я представляю, что младенец унаследует черты, не схожие ни со мной, ни с моей женой, и тогда удар окажется намного сильней, чем сейчас. Мне было проще принять всё, как есть. И, уже дождавшись рождения дитя, начать ликования, если слова диары подтвердит внешнее сходство младенца со мной. Но ее сиятельство лишила меня подобного варианта развития событий. Она в ультимативной форме требует от меня решить, верю ли я ей безоговорочно или заведомо отказываюсь от жены и дитя, если позволю себе допустить сомнения. Отказываться я не желаю, но и принять, имея опасения, что мое безоговорочное доверие может оказаться предано, не могу. Впрочем, довольно о моих чувствах. — Резко закончил диар, говоривший до этого с неожиданной горячностью, отмахнувшись от успокоительных капель. Затем перевел дыхание и сменил направление беседы: — Я хочу слушать вас. То, что вы сейчас сказали… Я требую подробных разъяснений.

— Извольте, — с готовностью отозвался врач и поднялся со своего места.

Он извинился и ненадолго покинул свой кабинет, оставив важного гостя одного. Когда доктор Маггер вернулся, в одной руке его была пухлая книга, в другой бутылка вина и два бокала. Диар поблагодарил за заботу, но пить не спешил. Он не сводил взгляда с хозяина дома, чинно усевшегося на прежний стул, положившего перед собой книгу и накрывшего ее ладонями.

— Горячка Хольнига — заболевание известное давно, но изучать и искать пути исцеления начали сравнительно недавно, — произнес инар Маггер, но диар снова отмахнулся:

— Я всё это знаю, — сказал он. — Можете мне поверить, что касается горячки Хольнига, я могу сам читать о ней лекции в медицинских училищах. Эта информация не дает ответа на мой вопрос, потому я прошу перейти сразу к делу.

Инар Маггер спорить не стал. Он покладисто кивнул и снова пододвинул его сиятельству вино. Тот поджал губы, одарив врача тяжелым взглядом, но всё же взял предложенный бокал в руки и сделал небольшой глоток, однако уже в следующее мгновение снова смотрел на Маггера.

— Полтора года назад я прочитал интересную статью в одном из выпусков «Вестника медицины», — снова заговорил доктор. — В «Вестнике», знаете ли, не редко можно встретить любопытные, порой революционные взгляды на современную медицину. Такие, например…

— Инар Маггер, я вас задушу, Богиней клянусь, — без тени улыбки пообещал его сиятельство. Голос его отдавал ледяным холодом, и хозяин кабинета поперхнулся.

— Простите, — пробормотал он и продолжил. — Так вот в той статье говорилось о горячке Хольнига, даже имелись выдержки из труда доктора Наталя. Этот уважаемый доктор начал исследования горячки еще двадцать пять лет назад, когда ею переболел его старший сын. Ученики Наталя продолжают исследования и по сей день, к сожалению, сам доктор Наталь скончался два года назад…

— Маггер, — предупреждающе произнес Аристан Альдис.

— Да-да, конечно, — суетливо откликнулся врач. — Выдержки из работ Наталя меня крайне заинтересовали. Образованный человек не должен ограничиваться знаниями полученными ранее, и я собираю труды моих коллег, которые мне кажутся наиболее прогрессивными и не лишенными смысла… Простите, я всё время увлекаюсь, — поспешил инар Маггер предварить очередное предупреждение диара. — Я навел справки и нашел эту книгу. Здесь открытия и предположения, сделанные Наталем во время своих исследований, и многие из которых уже нашли свое подтверждение. Проблеме бесплодия посвящен целый раздел. И доктор Наталь пишет, что начал изучение этого осложнения, когда услышал историю одного из своих бывших пациентов, ожидавшего казни за убийство своей беременной супруги. Как удалось выяснить уважаемому доктору, из тридцати случаев, изученных им с целью выяснения возможности зачатия, в девяти жены понесли от своих мужей. Он приводит в пример некого аристократа, перенесшего горячку Хольнига. В его доме он увидел портрет дочери аристократа, как две капли воды похожей на своего отца. Как вы понимаете, зачатие произошло после болезни. В одном случае установить отцовство не удалось. История случилась в семье простых обывателей. Муж так избил жену в приступе ревности, что она потеряла ребенка. Впрочем, женщина клялась у статуи Богини, что была верна мужу, и несчастное дитя было зачато от него. Подобных несчастий удалось вскрыть не так уж и мало. И всё дело в том, что данный недуг и его последствия изучены мало. Более того доктору Наталю удалось установить, что недееспособность мужского семени может прекратиться, как спустя годы, так и спустя всего несколько месяцев после полного исцеления. Конечно, был установлен случай и женской лжи, хоть та особа и клялась своей жизнью, что дитя прижила от мужа. Разумеется, исследования продолжаются, но, по крайней мере, пять лет, как бесплодие не считается не обратимым. Правда, многие врачи, особенно старой школы, тяжело признают новые веяния. Например, ваш врач, агнар Бардис. Милейший старик, прекрасный врач. Мне как-то посчастливилось присутствовать на его лекции, но он совершенно закоснел. На той лекции ему задали вопрос по новой методике лечения одной из легочных болезней. Меня поразило то, с каким жаром уважаемый профессор порицал методику, пусть еще совсем новую, но перспективную.

— Сколько, пять лет? — неожиданным севшим голосом переспросил диар. — Этому труду, — он указал взглядом на книгу, — пять лет?

— Четыре, ваше сиятельство, — уточнил доктор Маггер, — но выводы доктора Наталя были частями опубликованы в нескольких известных медицинских журналах. Книга вышла в свет четыре года назад. Тираж был не особо велик…

— Бардис мог знать? — откашлявшись, спросил Аристан.

— Не думаю, что врач его величины не интересуется подобными статьями, — пожав плечами, ответил Маггер. — Но, скорей всего, он также не сумел принять исследований Наталя, как и ту методику, о которой я вам говорил. Если желаете, я могу дать вам эту книгу для подробного изучения.

— Стало быть, избитая жена клялась у статуи Богини? — голос диара вновь охрип. — Проклятье, — выдохнул его сиятельство, — сколько же случается несчастий от невежества.

Он поднялся на ноги, уже отошел на несколько шагов, забыв трость, но вернулся и подхватил со стола книгу, так и не заметив своей трости:

— Благодарю, доктор Маггер, — сказал Аристан более твердым голосом. — Я верну вам ее, как только ознакомлюсь.

Диар дошел до двери, но снова обернулся, обнаружив за своей спиной хозяина кабинета, сжал его плечо и, понизив голос, спросил:

— Значит, она действительно носит моего ребенка?

— Исключить этого нельзя… — осторожно начал Маггер, однако диар его прервал тихим стоном.

Он привалился спиной к двери и провел ладонью по лицу.

— Я ведь уверился… Принял свое бессилие… И вдруг… Маггер, это чудо, или я схожу с ума?! — глаза его сиятельства вновь лихорадочно заблестели. — Ну же, ответьте, как врач, я безумен?

— Вряд ли, ваше сиятельство, — улыбнулся доктор. — По всем признакам, вы всего лишь сильно взволнованы.

— Проклятье, — снова простонал диар, скрывая лицо за книгой. — Баран, как есть баран. А если все-таки… — Рука с книгой резко опустилась вниз, и на мгновение потемневший взгляд снова прояснился. — Нет-нет, прочь сомнения! Не хочу сомневаться. Не хочу и не буду! Мой маленький мышонок сидит сейчас в своей норке и думает обо мне гадости, — воскликнул диар, весело рассмеявшись. — А я тут, схожу с ума!

Тряхнув головой, его сиятельство стал вмиг серьезным, скрывая за привычной маской невозмутимости кипевшие в нем эмоции.

— Всего доброго, доктор Маггер, — склонил голову Аристан Альдис.

— Вы сейчас к ее сиятельству? — не удержался от вопроса инар.

— Нет, — отозвался диар, покидая кабинет, совсем забыв о хромоте и трости, так и оставшейся стоять у стола.

— А куда? — опешил Маггер, но тут же спохватился и собрался извиниться, когда до него долетел ответ властителя Данбьерга:

— В монастырь.

— В монастырь? — округлил глаза доктор Маггер, почесал в затылке и пробормотал: — А может я поспешил с диагнозом о душевном здоровье диара. — И хмыкнул, повторив: — В монастырь… Надо же…

***

За окном летели снежинки. Они порхали в воздухе, подобно белым мотылькам, и опускались на холодную землю, вновь устилая ее пушистым ковром. Во дворе резвились близнецы, они пытались слепить снежки, но снег был сухим и рассыпался в их ладонях, скрытых варежками. Отказавшись от идеи со снежками, сестрицы теперь просто набирали пригоршни снега и сдували его друг в друга, смешно надувая румяные от легкого морозца щеки. Погода стояла чудесная, и я бы тоже непременно резвилась с девочками, если бы не грусть, царившая на душе.

Вот уже две недели я жила в отчем доме, совершенно не видя своего мужа. За все это время он не появился ни разу. На второй день после моего возвращения под родительский кров, мне доставили мою одежду. Не всю, лишь ту часть, которая могла мне пригодиться в это время года. Больше известий из поместья диара не было. Если не считать моих горничных, отправленных Аристаном прислуживать мне, как и раньше.

В этот раз не было ни пожеланий доброго утра, ни приятных снов, как не было и письма от супруга в ответ на оставленное мною послание. А я ждала! Уже на следующее утро я раскаивалась в своей поспешности и ждала, что он приедет за мной, но прибыли только вещи и горничные. Впрочем, женщины мои время от времени отлучались, но возвращались быстро, храня на лицах загадочность. Мне не составило труда догадаться, что шпионки его сиятельства ежедневно докладывают ему обо мне, и хотя бы это уже было приятно.

Но это длилось всего четыре первых дня, а потом горничные перестали покидать поместье. И я бы совсем впала в уныние, решив, что супруг принял мои условия и отказался от нас с ребенком, но… Но вечером пятого дня я получила странное послание из Бримского монастыря. Открыв его, я прочитала следующее:

«Милости нашей Богини вам, ваше сиятельство.

Пишет вам брат-настоятель Бримской обители, чтобы сообщить о крайне странном событии, произошедшем с нами, верными сынами Матери Покровительницы, не далее, как сегодня.

В первом часу после полудня прибыл к нам ваш супруг и наш почитаемый диар, д'агнар Альдис. Переполошив братьев ярым стуком в ворота и призывами открыть. Призывы эти его сиятельство перемежал с бранью, от коей краснели благочестивые братья и затыкали уши пальцами, отчего сразу не смогли открыть ворота по требованию его сиятельства. Когда же открыли, почитаемый нами диар ворвался в обитель. Был он сильно взбудоражен и пугал нас горящим взором. Назвав нас нехорошими словами за медлительность, сразу же потребовал келью, рубище и величать его сиятельство не иначе, как брат Аристан.

Мы пытались утихомирить его, предлагали комнату, куда пускаем путников, ищущих крова. Однако же его сиятельство пришел в еще большее возбуждение. Он продолжал требовать, что и раньше, был настойчив, сквернословил сверх меры, грозил нам острогом, если мы сей же час не примем его в стан сынов Матери нашей Покровительницы.

Не имея иного выхода, мы покорились. Однако же на этом наши злоключения еще не закончились. Получив желаемое, его сиятельство приказал дать ему работу, дабы в труде своем искупить грехи. Никакие уговоры, что Богиня примет покаяние и в молитве, не дали должного результата. Сиятельный диар вновь угрожал нам, и мы снова покорились.

Вновь его сиятельство напугал нас, когда увидел трех наших козочек. Он хохотал так радостно, что мы еще больше взволновались о душевном здоровье нашего почитаемого властителя.

Однако же позже диар успокоился, стал вести себя тихо и более гадких слов не говорил, но обитель покидать отказался, оставшись при прежних своих намерениях. И сейчас, когда я пишу вам эти строки, ваше сиятельство, ваш супруг находится на кухне, чистит котел, а после понесет объедки собакам, а что и собакам уже не годно, то вынесет в выгребную яму. А завтра поутру собирается собственными руками мыть в обители полы и лестницы. Переубедить его нет никакой возможности, ибо упрям, как (зачеркнуто)… Ибо упрям сверх всякой меры.

А также сиятельный диар велел ежедневно писать вам отчеты о том, как его сиятельство провел день, и что хорошего и благочестивого сделал.

Может лекарей вызвать, ваше сиятельство? Имеем мы с братьями сильные опасения о здоровье почитаемого нами властителя. А мы в свою очередь будем молиться о нем денно и нощно.

Не откажите в любезности, ваше сиятельство, ответьте.

Писано в обители Бримского округа настоятелем обители и благочестивым сыном Матери Покровительницы, братом Орэем».

Письмо я перечитала, должно быть, раз пять, а после пришла в восторг, заливаясь хохотом столь громко и долго, что уже о моем душевном здоровье обеспокоились мои домочадцы. Ответ я написала всего из одного предложения: " Его сиятельство знает, что делает, не мешайте ему".

В тот день ко мне вернулся аппетит, и Лирия только успевала готовить для меня. Впрочем, уже на следующее утро я снова впала в уныние. От самого Ариса по-прежнему не было ни строчки, и я вдруг решила, что каяться можно и в том, что не верил, и в том, что отказался. В общем, до появления второго письма из обители, я страдала и хлюпала носом, а после снова поначалу хохотала, а затем много ела.

Уже на четвертый день пребывания диара в обители я с нетерпением ожидала посланий от настоятеля, просиживая подле окна по два-три часа к ряду. Они были словно невесомый мостик между мной и супругом, дававший надежду, что всё еще может быть хорошо. К пятому дню пребывания диара в монастыре братья уже совсем привыкли к его сиятельству, и настоятель написал мне такие строки:

«Чую я, ваше сиятельство, в брате Аристане фальшь, а благочестие и покаяние считаю ложным, ибо, попав себе по пальцу молотком, изрыгал он вновь слова поганые, поминал Проклятого Духа и прочие мерзости. А козу, за то, что боднула его за нерадивость, обозвал словом, которое можно перевести, как «непристойная женщина».

Хотел назначить ему десять плетей, но убоялся и только велел молиться до полуночи. Проверять буду лично, ибо нет доверия порочной душе брата Аристана».

На седьмой день меня все-таки осчастливили рассказом о дойке козы, подвергшейся поношению со стороны его сиятельства. Кроме этого долгожданного и радостного события, настоятель опять ругался на самозваного брата и обвинял в том, что тот соблазнил трех братьев на игру в карты, бессовестно шельмовал и обыграл их на «последние сандалии» и отдавать отказался.

«И хвала Богине, ваше сиятельство, что нынче зима, и братьям есть, во что обуться, иначе ходили бы босыми и поротыми, а так только поротыми. Брат Аристан же во время экзекуции сидел на бочке и с любопытством, коего не прятал, следил за наказанием проигравшихся братьев, читая нравоучительные речи о вреде азартных игр.

Если же и завтра что-нибудь отчудит, то выпорю его всенепременно».

Описание проделок надменного и сурового диара в монастыре от ябеды настоятеля для меня стали сродни настольной книге. Я перечитывала их по множеству раз в день, хохотала до слез и безумно скучала по своему мужу. Вспоминала дурачества супруга с его другом агнаром Наэлем, и тогда всякие сомнения, что Аристан способен на все то, что описывал брат Орей, отпадали сами собой.

На восьмой день брат Орэй без устали хвалил Аристана, отмечая, с каким усердием он ухаживал в лазарете за теми, кто сильно пострадал во время недавнего пожара на продуктовых складах. Кни[г]олю[б].н[е]т Из письма настоятеля я узнала подробности о Бримском пожаре, о которых умолчал Аристан, да и вряд ли рассказал бы мне о них хоть когда-нибудь. Оказалось, что во время пожара огонь перекинулся на жилые дома бедняков, и диар забирался в горящие жилища, помогая людям выйти на улицу. После этих известий меня отпаивали успокоительным чаем, когда я в красках представила себе, что творилось в Бриме. Признаться, в тот момент мне захотелось задушить диара собственными руками.

А вот на девятый день послание было наполнено праведным гневом и желчью. Дело в том, что к вечеру восьмого хвалебного дня, когда все приличные братья уже собрались в обители, настоятель не досчитался двух сынов Матери Покровительницы и, как ни странно, брата Аристана.

«Вернулись они лишь под утро, в сильном хмелю. Поначалу долго стучались в ворота и горланили слова непотребные. А когда ворота открылись, мы обнаружили, что двое пьяных сверх всякой меры братьев пытаются забраться на ограду, на которой восседал брат Аристан, болтал ногами и стыдил своих собутыльников. Вещал он, что братья отрастили себе столь большое благочестие, что оно не дает им оторваться от земли. А еще говорил, что если братья прямо сейчас скончаются от одышки, то их благочестие, простите, ваше сиятельство, на чашу весов Матери нашей Покровительницы не втиснется. А когда розги гуляли по тому самому благочестию обоих пьяниц, они, вместо покаяния, горланили срамные трактирные песни, а брат Аристан размахивал перед их носами пальцами, изображая дирижера. Но хуже всего, ваше сиятельство, что поровшие провинившихся блудодеев братья поддались шальному кабацкому духу и начали подпевать горлопанам, чередуя удары в такт поганой песне, отчего три собутыльника пришли в еще больший восторг.

Терпения моего больше нет, ваше сиятельство, как хочется своими руками выпороть смутьяна. Держусь из последних сил. А ведь какой замечательный диар был».

Сегодня шел десятый день пребывания его сиятельства в Бримской обители. Послания я еще не получала, но ждала с нетерпением и тоской. Подойдя к окну, чтобы проверить не видно ли посланца из монастыря, я рассмотрела крытый возок, въезжавший в ворота. Решив, что это привезли что-то по хозяйственной части, я быстро потеряла интерес к возку и отошла от окна.

Походив по комнате и не найдя себе места, вышла в коридор, решая, куда направить свои стопы. Между библиотекой и кухней Лирии я выбрала кухню, нам с младшим Альдисом настоятельно требовался кусок хлеба с маслом. Вот как вышли в коридор, так и поняли, что хлеб с маслом нам просто необходим, и чтоб еще солью сверху, непременно солью. Сглотнув, я поспешила к Лирии, не призывая горничных, вдруг куда-то запропастившихся.

Кухарка встретила меня широкой улыбкой. Оторвавшись от готовки, она намазала мне кусок хлеба маслом, посыпала сверху солью и подала на серебряном блюдце. Блюдце так и осталось у нее в руках, я забрала только хлеб. Потом увидела миску с яблоками, приготовленными для пирога, поняла, что хлеб с маслом и солью без сладкого яблока не имеет никакой вкусовой ценности, и стащила красный сочный плод, игнорируя хмыканье кухарки.

По лестнице я поднималась, набивая рот хлебом и яблоком одновременно, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие. Успев подняться на один пролет, я вдруг остановилась и прислушалась. Странный и совершенно неуместный звук коснулся моего слуха. Однако решив, что мне показалось, я поднялась на несколько ступеней и снова замерла. Где-то в доме блеяла коза. Едва не поперхнувшись и не потеряв яблоко, я спешно дожевала и проглотила то, что успела откусить, и поспешила на звук. Сердце стучало в груди так сильно, что жалобное блеяние вдруг стало теряться за его набатом.

Мне навстречу вылетела одна из моих женщин с горящими глазами.

— Ваше сиятельство, где вы ходите?! — с возмущением воскликнула она, после прижала руки к груди и добавила: — Там такое!

— Где? — сипло спросила я.

— Там! — она указала пальцем в сторону Бордовой гостиной, после опомнилась и закончила степенно: — Меня послали за вами.

Кто послал, я даже не спрашивала. Почти сорвавшись на бег, поспешила к гостиной, в которой когда-то впервые увидела своего мужа. Однако перед дверями остановилась, заставляя себя принять невозмутимый вид. Невозмутимой быть не получалось, поэтому, оставаясь в сильнейшем волнении, я вновь откусила от хлеба и от яблока и вошла в гостиную, уже не чувствуя упоительного вкуса моего лакомства.

Картина, представшая мне, была поистине впечатляющей. Посреди гостиной был откинут ковер, вместо него я увидела совершенно несчастную черно-белую козу. В глазах ее застыл немой укор, и почему-то я была уверена, что адресован он мне. Признаться, я устыдилась… перед козой. Потому передала ей с горничной остаток хлеба и яблока. Тем более есть было совершенно невозможно. Перепуганная коза загадила гостиную, и теперь прислуга спешно убирала следы козьей паники.

Перед мордой животного суетился сын Матери Покровительницы в традиционном зеленом балахоне. Он гладил козу, успокаивая ее и обещая, что скоро она вернется в родной хлев. Однако мой взор был устремлен не на неизвестного мне брата, чей объемный зад живо напомнил строки из вчерашнего письма о тяжести благочестия. Я смотрела на третьего визитера, гордо восседавшего на низенькой скамеечке. Из-за высокого роста, колени его нелепо торчали в стороны, но это ни в коей мере не умаляло важности, ясно читаемой на сиятельной физиономии диара.

— Доброго дня, любовь моя, — приветствовал меня Аристан, будто расстался со мной лишь сегодня утром.

— Д…доброго, — с трудом проглотив остатки лакомства, ответила я.

— Как ваше здоровье, дорогая? — бодро поинтересовался супруг, не прекращая своего занятия.

Я немного нагнулась, чтобы лучше рассмотреть, как сноровисто его сиятельство дергает козье вымя. Перед диаром стояли две плошки и обе были пусты. Впрочем, это не мешало его сиятельству продолжать издеваться над бедным животным.

— Я замечательно себя чувствую, — наконец, ответила я.

— Рад слышать, — широко улыбнулся мне супруг и перевел взгляд на сына Покровительницы. — Брат Хеборг, в этой козе что-то испортилось, она не доится.

— Зайка перепугана, — удручено ответил брат Хеборг.

— Или оскорблена, — заметила я, кутаясь в шаль, которую мне принесла одна из горничных. Окна в гостиной были открыты из-за козьего испуга. — Возможно, не стоило называть ее падшей женщиной. Вы ведь ее оскорбили?

Лицо диара вдруг вытянулось, и он с подозрением спросил:

— Откуда вы знаете?

— Хм… — глубокомысленно ответила я.

Наконец, оставив бедное животное в покое, его сиятельство поднялся со скамеечки, отдернул рукава рубашки и тихо буркнул:

— Бессовестная скотина. Испортила всю затею.

Я сделала несколько шагов навстречу, однако остановилась, так и не дойдя до мужа, и сделала небрежный жест рукой в сторону козы, чей вздох облегчения я явственно услышала.

— И что означает сей пассаж?

— Это не пассаж, это Зайка, — чуть ворчливо ответил его сиятельство, все еще обиженный на козу. Однако тут же лукаво улыбнулся: — Я воплощаю ваши фантазии. Теперь в нашей жизни не осталось лжи и тайн.

— Совсем? — полюбопытствовала я, едва сдерживая рвущийся наружу смех.

— Абсолютно, — с уверенностью ответил диар.

Я хмыкнула и, стараясь улыбаться мило, спросила, наивно похлопав ресницами:

— Вы ведь расскажете мне о своей жизни в обители? Вам было тяжело среди братьев?

— Что вы, дорогая, — не менее мило улыбнулся в ответ Аристан Альдис, делая еще один шаг ко мне. — Прекрасные люди. Благочестивы сверх меры. Признаться, я даже испытываю некоторое просветление после жизни среди них.

Как мне удалось сдержаться от смеха, до сих пор не могу понять.

— Правда? — с некоторым восторгом спросила я.

— Истинная, — подал голос брат Хеборг, благостно закатив глаза. — Брат Аристан трудился с утра до ночи и с ночи до утра, не разгибая спины и не покладая рук. Молился без устали, беспрестанно испрашивая у Матери Покровительницы прощения за все свои прежние грехи. А когда покидали мы обитель, братья рыдали от сожаления, что уходит от них столь праведный поборник веры.

Я перевела взгляд на супруга, он стоял, скромно потупив очи. Сама добродетель, не иначе, предстала мне в облике диара Данбьерга. Взгляд серых глаз мог принадлежать лишь святому, до того он был чист и светел. Аристан вздохнул умиротворенно и снова посмотрел на своего спутника. Тот ответил таким же умиротворенным вздохом и вдруг встрепенулся.

— Ваше сиятельство, брат Орэй, настоятель нашего монастыря, передал вам свое последнее, должно быть благодарственное послание.

Сын Покровительницы поспешил ко мне, вытаскивая из-за пазухи запечатанный конверт. Признаться, я ощутила легкую дрожь предвкушения, представляя, что написал мне настоятель. Потому вскрыла письмо, не медля ни минуты. Бросив на мужа лукавый взгляд, на лице которого по-прежнему читалось смирение, я приступила к чтению.

«Милости Богини нашей вам, ваше сиятельство.

Вот и окончились наши мучения, брат Аристан, пивший мою кровь на протяжении неполных десяти дней, покидает нас. Спешу поведать вам, как заканчивал свое покаяние ваш супруг. Окончание вчерашнего дня брат Аристан был обманчиво спокоен и благостен. Работал, как и прежде, на совесть. К ночи же пришел ко мне, прося выслушать его последнюю исповедь. Впрочем, она же была и первой. После ушел спать, а я до утра вздрагивал от каждого звука, ожидая подвоха. Однако же брат Аристан проспал до самой зари и встал на первую молитву полный сил и энтузиазма.

Сейчас он переодевается, готовясь покинуть нас, а я пишу и рыдаю от жалости, ибо берет он с собой козу Зайку, и никакие уговоры не способны отменить его решения. На все мои увещевания, брат Аристан ответил, что без козы ему возвращаться никак нельзя, что в ней его будущность и счастье. Не выдержав, я все-таки хотел выпороть его напоследок для облегчения душевных страданий. Брат Аристан переломал розги, закинул куда-то плеть, и вот уже час ее не могут найти. После сказал, что его сиятельное, простите великодушно, седалище не предназначено для порки, и что еще вчера он бы слова не сказал, а сегодня поздно, ибо он уже снова диар. Теперь рыдаю еще и от сознания, что упустил свое счастье.

Вместе с его сиятельством и козой Зайкой покидает обитель и брат Хеборг, ярый поборник вашего супруга, игрок в карты и собутыльник диара. Велел я ему не возвращаться, пока не поймет всю пагубность мирской жизни. Вы уж, ваше сиятельство, не дозволяйте вашему мужу оставить у себя брата Хеборга, как он намеревается, иначе быть его душе в заблуждении.

А еще от всего сердца прошу вас, ваше сиятельство, простите вашего неразумного супруга. Избавился он от своего недоверия и дурных подозрений, в чем клялся мне на ночной исповеди. Если же вы не простите его, то обещал его сиятельство вернуться и продолжать каяться, пока вы, его добродетельная супруга, сами не придете за ним. Не допустите сие безрассудство. Позвольте братьям жить в мире и покое, исполняя свои обеты, данные Матери нашей Покровительнице.

Отдельно прошу вас, ваше сиятельство, верните Зайку в обитель. Коза ни в чем не виновата.

Писано в Бримской обители, братом-настоятелем Орэем».

Над ухом моим вдруг послышалось сопение, а следом полный негодования возглас:

— Каков подлец! Мстительная душонка! Доносчик! И я еще ему пообещал щедрое пожертвование!

Я обернулась и судорожно вздохнула, увидев мужа совсем близко.

— Должно быть, его подкосили азартные игры в обители, — отметила я, жадно рассматривая посуровевшие черты диара.

— Он и об этом написал?! — воскликнул супруг.

— Ваше сиятельство, зачем вам понадобились сандалии братьев? — не могла не полюбопытствовать я.

Диар насупился и проворчал в ответ:

— А что с них еще взять? Денег и земель у братьев нет, играли на то, что под рукой. Кстати, балахоны я, как благородный человек, позволил им отыграть.

— Действительно, благородно, — хмыкнула я. — И не совестно вам было после читать им нотации, пока братьев пороли за ваши шалости?

Его сиятельство закатил глаза и отвернулся от меня, зато голос подал брат Хеборг:

— Брат Аристан наглядным примером показал нам вред азартных игр.

— Да, — буркнул диар, не оборачиваясь. — Учил уму-разуму.

— Истинно, — важно кивнул брат Хеборг.

— Ну хорошо, — не стала спорить я. — А зачем братьев по питейным заведениям таскали. А после, оседлав ограду, унижали их достоинство?

— С-с-скотина какая, — прошипел просветленное сиятельство. — Мелочная душонка.

— Брат Аристан открыл нам глаза на нашу леность и чревоугодие, — вновь вклинился адвокат диара.

— А трактирные песни во время порки? — уже не в силах сдержать улыбки, спросила я.

Брат Хеборг потупился, машинально потер… «благочестие» и негромко ответил:

— Это было воспитание стойкости духа.

Супруг развернулся на каблуках и одарил сына Покровительницы полным благодарности взглядом. В это мгновение я поняла, что брата Хеборга он не отпустит, ни за что не отпустит. И я расхохоталась от души. Арис перевел на меня взгляд. Щеки его были красны от смущения, взор устремился в пол, и диар ковырнул носком ботинка паркет. Вот такого Аристана Альдиса я еще не видела. Нашкодивший и пойманный за ухо на месте свершения пакости мальчишка, вот кого он больше всего сейчас напоминал.

— Ар… Арис, — сквозь смех выдавила я, — вы неподражаемы! Зачем вам вообще понадобилось уходить в монастырь?

— Хотел, чтобы вы видели, как я раскаиваюсь в своем недоверии, — ворчливо ответил диар. — Поступки говорят лучше всяких фраз, а я хотел, чтобы вы знали, что я готов трудом искупить свою вину перед вами. К тому же это была ваша фантазия, и я решил ее воплотить как извинение.

— Но всё остальное?! — вновь заходясь в смехе, воскликнула я.

— В обители оказалось скучно, — последовал хмурый ответ. — А братья сами хороши. Первую ставку не я сделал. И в трактир я никого насильно не тянул.

— Вы невинны?

— Да! — рявкнул его сиятельство, схватил меня за руку и потащил прочь из гостиной.

Я не сопротивлялась, послушно семенила за диаром, наслаждаясь знакомым теплом его руки. Мы покинули гостиную, но в коридоре столкнулись с папенькой. Арис обогнул его и потянул меня дальше.

— Диар похищает Фло! — завопила Мели, неожиданно выскакивая из-за угла.

— Не отдадим! — присоединилась к ней Тирли.

Близнецы перегородили коридор, одинаково сурово насупившись и скрестив руки на груди.

— Девочки! — окрикнул их папенька.

— Он обидел сестрицу! — воскликнула в ответ Мели.

— Фло плакала, — топнула ногой Тирли.

— Пусть извиняется!

— Да, пусть сначала извинится.

Аристан остановился, не дойдя до грозных близнецов, развернулся ко мне и поймал лицо в ладони.

— Прости меня, — негромко произнес супруг, глядя мне в глаза. — За подлые намерения, за обман, за сомнения. За всё прости.

— Я должна подумать, — внезапно севшим голосом ответила я, задыхаясь от его близости, от проникновенного взгляда.

— Ты ведь любишь животных? — задал диар неожиданный вопрос.

— Да, — кивнула я, теперь с удивлением глядя на него.

— Тогда осла и барана ты не можешь не простить, — улыбнулся его сиятельство. После опустился передо мной на колени и прижался щекой к животу. — И ты прости своего упрямого отца. Больше я не сомневаюсь в тебе, маленькое чудо.

— Арис, — всхлипнула я, закрывая лицо ладонями, чтобы спрятать слезы, теперь слезы облегчения и счастья.

Супруг выпрямился, оторвал мои ладони от лица, снова заглядывая в глаза.

— Вернись ко мне, мышонок, — прошептал он, осторожно стирая слезы с моего лица. — Без тебя совсем плохо. Зажги снова для меня огонек своего доброго сердечка, иначе я уже не найду дорогу из тьмы одиночества.

— Это так тяжело, когда некому светить, — едва слышно ответила я, подаваясь к нему. — Мой огонек горит только для тебя, Аристан Альдис. Забери его и сохрани, кроме тебя мне некому доверить свет своей души.

— Твой огонек в надежных руках, — голос супруга прозвучал хрипло. — Теперь ты можешь не сомневаться во мне.

На слова сил не было, и я просто кивнула, так и не оторвав взгляда от дорогого мне лица. Аристан поднял меня на руки, я оплела его шею руками, и супруг коротко коснулся моих губ ласковым поцелуем.

— Домой? — спросил его сиятельство.

— С тобой, хоть к королю, хоть на край света, — счастливо рассмеялась я.

— Так далеко не нужно, — сказал он и шепнул мне на ухо: — Спальня гораздо ближе. Я безумно соскучился.

— Похабник! — возмущенно воскликнула я.

Диар Данбьерга весело расхохотался, подмигнул моим сестрам, отступившим в сторону, и понес меня к лестнице, не забыв крикнуть:

— Брата Хеборга ко мне в поместье, козу в монастырь. Пусть с мерзавцем Орэем вместе блеют.

А я смотрела на него и никак не могла насмотреться. И больше всего на свете мне сейчас хотелось сказать:

— Как же сильно я люблю тебя…

Арис остановился, поставил меня на ноги и притянул к себе.

— Надеюсь, так же сильно, как я тебя, — ответил он с улыбкой и склонился к губам, заключая их в плен нежнейшего головокружительного поцелуя.