29. Лида

Прошло минут пять, как за Максом медленно захлопнулась дверь, а я все так же сверлю ее белое полотно невидящим взглядом.

Все тело мелко вибрирует от смешения самых разных, но столь ярких эмоций. Руки потряхивает и немного кружится голова.

Внезапные откровения Максима тронули меня до глубины души, но, признаться честно, я давно что-то подобное подозревала. Его болезненное желание поступать "правильно" и "общественно одобряемо" часто перескакивало разумные пределы, наводило на мысль, что что-то не так, и было любимым поводом для троллинга от моего брата.

Сам Яр таким мягко говоря не страдал. Репутация "плохиша" наоборот ему льстила, и он ей нежно дорожил. Зато мой братишка, в отличие от Колобова, мучился болезненной гордостью, и Макс тоже не упускал возможности над этим посмеяться. У каждого из нас своя ахиллесова пята, своя рана. Каждая появилась не просто так — это все шрамы после маленьких и не очень личных трагедий. Вот только трагедия Макса вдруг оказалась настолько огромной и непереносимой, что у меня в горле так и стоял колючий ком, а на ресницах повисли слезы. Я слушала Макса и будто вместе с ним это заново переживала. В груди все ноет теперь, и ушиб тут не причем. Я не знаю, как помогают в таких случаях. Что говорят и делают. Лично я растерялась. Я могла только слушать. И мне было так искренне жаль, что это произошло. А потом он меня поцеловал…Влажный жар этого поцелуя до сих пор гуляет по телу приливными, удушливыми волнами.

Я не знаю, что чувствовал Макс. Чувствовал он вообще что-нибудь кроме физической прихоти, но меня будто пробило насквозь.

Для меня это вообще не про физику было, а про что-то гораздо более интимное, глубокое. Про то, что прячется внутри наших бренных тел и, кажется, зовется "душа".И теперь я сижу на больничной койке, слепо смотрю на закрытую белую дверь, а внутри меня идеальный шторм, потому что я окончательно запуталась, что правильно, а что нет.

Как реагировать и как поступать. Макс вдруг ведёт себя так, словно мы уже встречаемся. Но я ему не верю. Именно потому, что давно знаю. Он не умеет так быстро переключаться. Только утром расстался с Любой, а значит ночь провел с ней, поругался и… Сразу ко мне?!

Я для него "подорожник" от Любы или это чувство вины за аварию гонит его в мою сторону? Или даже все вместе — о, тогда это очень крепкий коктейль. В любом случае я не хочу ни первого, ни второго. Или… Хочу? Может плюнуть на все и попробовать?!

Черт…

Разве за свои чувства не стоит бороться? Вот только высечь их в другом не поможет никакая борьба. Но все же… Попробовать…

Скрип открывающейся двери заставляет вздрогнуть и выплыть из омута своих мыслей. Черноволосая голова брата появляется в дверном проеме.

— Привет бедолагам, — лыбится Ярик, а взгляд серьезный, ощупывающий.

Будто сканирует меня на предмет повреждений не хуже заправского хирурга.

Брат делает шаг в палату, и за ним тут же появляется Эндж.

— Привет, дорогая, ну ты как? — обеспокоенно тараторит подруга, и через секунду уже аккуратно обнимает меня.

— Да все хорошо, не переживайте. Вы чего так поздно? Зачем?

От того, скольких людей я перепугала этой несчастной аварией, мне даже неловко. Хоть и приятно видеть бесконечную заботу на лицах близких.

— Раньше не получалось, — отзывается Яр, ставя огромный мешок продуктов на стол у окна.

— Боже, вы меня будто на год тут решили оставить! — мне становится смешно, но из-за ноющих ребер звучит мой смех откровенно жалко, — Представляешь, сколько мне отец всего привез! И ты еще! Да меня завтра наверно выпустят уже.

— Выпустят, медсестрам оставишь. Проблему нашла, — ворчит брат.

— Ой, ну я рада, что все не так серьёзно, — ласково вставляет Анжелика.

А я ловлю ее взгляд и, выждав, когда брат отвернется, чтобы взять стул и поставить рядом с моей койкой, вопросительно дергаю бровями, косясь на его спину. Потому что официально они вроде как не встречаются. Ну еще пару суток назад было так. А теперь ввалились ко мне как супружеская чета.

Эндж мгновенно краснеет настолько, что это видно даже на ее смуглой коже. Тоже бросает на Яра быстрый взгляд и беззвучно мне артикулирует, пока он не видит: " Я живу у него!"

А-а-а, я знала, да! Я же говорила ей!

Тычу в нее пальцем, кусая губы, чтобы в голос не засмеяться. Эндж тоже смущенно беззвучно хохочет, зажимая рот ладонью, а глаза счастливые- счастливые. Горят! На моих выступают сентиментальные слезы. Излишняя сентиментальность — вообще моя беда. Я даже гимн слушаю, всхлипывая. Обнимаемся с Энджи. Яр, повернувшись к нам, хмурится, так как ни черта не понимает.

— Что у вас тут за щенячьи нежности? — с подозрением щурится.

— Забей, — отмахиваюсь от него, — Девочкины штучки.

— А, ну если девочкины, — тянет скептически брат, — Тогда я наверно мешать не буду. Душкин, Макс в какой палате? Пойду- схожу, леща ему отвешу за сестру.

От одного только имени "Макс", произнесенного вслух, я крупно вздрагиваю и застываю. Сердце пропускает удар, а затем мощным толчком разливает по крови жаркий адреналин. Брат смотрит на меня, вопросительно выгнув бровь. Сглатываю, убирая лишнюю сухость.

— А он уже сбежал, так что ради леща придется искать его дома, — улыбаюсь насколько могу равнодушно.

— Уже?! — у Яра удивленно ползут брови вверх, — Я ему звонил, там диагноз звучал так себе. И отец тоже сказал…

— Не захотел оставаться в больнице, — пожимаю плечами, отводя взгляд.

Мне чудится, что брат, знающий меня как облупленную, по глазам догадается о нашем с Максом разговоре. И вообще обо всем! Хотя конечно это полный бред.

— Слабоумие и отвага… — возмущенно бормочет Яр себе под нос на бегство Колобова, — Ладно, завтра тогда сгоняю к нему, дам леща еще и по этому поводу. Давай, про себя рассказывай, — Ярик переводит тему, усаживаясь на стул, который поставил рядом с моей кроватью.

***

Ребята уходят примерно через час, наконец оставив меня одну.

И я этому рада, потому что чувствую себя вымотанной и выжатой до предела. Слишком длинный, сложный, разноплановый день. Психика не выдерживает, эмоции будто перегорают, оставляя лишь ноющую тревожность внутри и фоновую головную боль.

Выключив свет, закрываю глаза и пытаюсь заснуть. Я переутомлена, но наверно именно это и мешает. Плаваю в каком-то пограничном муторном состоянии.

Разные картинки сегодняшнего дня мелькают перед глазами, не желая терять яркость и остроту их восприятия.

Несущийся на нас черный внедорожник, первый взгляд Макса сразу после столкновения, почти безумный и одновременно такой острый. Его повинно склоненная голова и сдвинутые к переносице брови, когда про маму говорил. Поцелуй…

Телефон на тумбочке пиликает оповещением.

Тянусь к нему скорее по привычке, чем реально желая узнать, что там. И чуть не подскакиваю на кровати от мощного выброса гормонов в кровь, когда вижу всплывающее сообщение от Макса:

"Ты спишь?"