Глава 1

Глава 1

Кьяра

Я стояла посреди зала и во всю смотрела на Томазо Манчини. Высокий красивый мужчина с копной черных волос и голубыми, будто небо Тосканы, глазами притягивал мой взор. Мне казалось, что я встретила самого лучшего человека на планете. Помани он меня хоть пальцем, хоть намеком изъяви желание сделать своей, я бы без всяких раздумий кинулась к нему.

— Перестань пялиться на Манчини, — рыкнул Сержио, младший сын моего мужа и мой любовник. — Заметит отец — и тебе несдобровать, любовь моя, — зло предупредил он. — Поверь, Томазо Манчини не стоит этого. Он такой же сукин сын, как и наш Альдо.

— Ты уверен? — пролепетала я. — С первого взгляда и не скажешь…

— Забудь, — пробурчал Сержио. — Отвернись и даже не смотри в его сторону. — А когда я нехотя повернулась, добавил с усмешкой: — Неужели тебе нас двоих не хватает, Кьяра?

Я ничего не ответила. Просто не смогла. И вручив Сержио пустой бокал из-под шампанского, направилась к двум пожилым синьорам, восхищавшимся моим морским пейзажем. Кусочек пляжа, верхушки кипарисов, виднеющиеся неподалеку, и море, сливающееся с небом. Я вспомнила, как рисовала эту картину, глядя прямо из окна мастерской. А мой супруг Гвидо лениво катал ногой коляску, в которой гулила наша дочь.

— Ах, синьора Лукарини, — обратилась одна из старушек. — Великолепная работа. Я хотела бы ее купить. Сколько вы за нее просите?

— Все цены указаны в каталоге, — только и успела сказать я, как тут же почувствовала на своей талии крепкую ладонь. Рука мужа легла по-хозяйски требовательно. Гвидо чуть притянул меня к себе, но хватку не ослабил.

— Нам нужно ехать, — раздраженно заметил он, уводя меня прочь от посетительниц. — Мне кажется, тебе на сегодня достаточно.

— Но, господин Гвидо, — попыталась возразить я. — Мы же собирались остаться в палаццо Грасси до самого вечера. А после закрытия выставки спуститься в казино.

— Ты уже наигралась, Кьяра, — процедил он, давая понять, что спор бесполезен. — Ты мать и жена в первую очередь, а все твои художества можно оставить на потом. Художнику не обязательно присутствовать целый день на выставке, достаточно покрутиться тут пару часов.

— Но мне интересно, что говорят люди, — пролепетала я. — Им нравятся мои работы.

— Особенно Томазо Манчини, — пробурчал Гвидо. — Не знаю, как работы, но вот трахнуть тебя этот поганец точно захотел.

Я залилась краской и даже не нашлась, что ответить мужу.

— Пойдем, — пробухтел он и, крепко взяв меня за руку, повел к выходу, будто нашкодившую малышку.

— У Кьяры разболелась голова, — сообщил он по пути моему отцу. Тот перевел взгляд на мое красное лицо и с сожалением заметил:

— Наверное, поднялось давление. Это все от нервов. Но ты не должна волноваться, Кьяра. Твои картины хорошо продаются. Скоро ты станешь самой дорогой художницей Италии.

— Я думаю, мы поторопились с выставкой, — поморщился Гвидо. — Кьяра еще не поправилась после отравления. Мне придется увезти ее обратно в Лигурию…

— Подожди, Гвидо, — рыкнул отец. — Отправляйтесь сейчас в мой дом. В конце концов, это и ваш дом тоже. Пусть Кьяра отдохнет, и к закрытию возвращайтесь. Как раз подтянется богема. Они не поскупятся. А твоя жена хорошо заработает.

— Ладно, — пробурчал муж. — Твой катер до сих пор стоит у причала?

— Ну конечно, — хмыкнул отец, и его толстое мясистое лицо исказилось довольной гримасой. — Отвези малышку домой и побудь с ней, Гвидо. Надеюсь, ваша спальня вам понравится, — радостно усмехнулся он, хлопая моего мужа по плечу и нежно целуя меня в щеку.

Около небольшого дощатого причала на легких волнах уже качался катер отца. Ослепительно белый и с личным красно-синим вымпелом, украшенным инициалами. Переплетенные буквы «Ф» и «К» напоминали мудреный морской узел. Фелиппе Карначчи — художник и меценат, мой отец, обретенный всего год назад. Могла ли я вообразить, что встречу его? А моя жизнь? Думала ли я, живя в господском доме в Тоскане, что стану любимой женой Гвидо ди Лукарини?

Я взглянула в мрачное лицо мужа. Заметила морщины, залегшие в глубокие складки. Тридцать четыре года разницы давали о себе знать, но рассерженного супруга я видела впервые. Я даже уловила некоторое сходство с Альдо и мысленно ужаснулась.

«Самое время попросить прощения, — пронеслось у меня в голове. Но несмотря на здравый смысл этой идеи, я не смогла вымолвить ни словечка. — Да и за что просить? Я ни в чем не виновата перед мужем!» — упрямо подумала я, даже не подозревая, насколько потом пожалею о своем упрямстве.

Муж, словно куклу, подхватил меня на руки и лично внес в катер. Усадил на колени и, когда белая посудина понеслась по голубой глади Гранд-канала, залез мне под юбку.

— Я недоволен тобой, Кьяра, — процедил он, грубо отодвигая прочь тонкую ткань трусиков и привычно запуская пальцы внутрь меня. — Очень недоволен, — прорычал муж, нажимая большим пальцем на клитор и словно сминая его. — Ты принадлежишь мне, — напомнил Гвидо, истово водя двумя пальцами внутри меня. Я задохнулась от боли и желания одновременно.

— Господин Гвидо, — пролепетала я, пряча лицо на груди мужа. — Я каждый день благодарю Мадонну за то, что ниспослала вас в мужья. Я…

— Еще бы, — хмыкнул муж. — Где бы ты сейчас была, Кьяра? Осознаешь?

— Да, — кивнула я и расплакалась. — Мне никто не нужен кроме вас, господин Гвидо. И слава не нужна. Хотите, я перестану рисовать…

— Не болтай ерунды, — муж огладил меня свободной рукой по голове и поцеловал в висок. — Твое творчество великолепно. Просто я не потерплю рядом с тобой других мужчин. Даже легкий флирт недопустим. Только наша семья, Кьяра, и наши дети, — прошептал он, нежно перебирая ставшие влажными складки и снова нажимая на пульсирующий и набухший клитор.

— Я люблю вас, — мяукнула я. — И предана вам, господин Гвидо.

— Само собой, — ухмыльнулся муж и снова задвигал пальцами внутри меня. — Только я сегодня наблюдал за тобой со стороны. Будь твоя воля, ты бы отдалась Томазо прямо в колонном зале Грасси. Разве не так, девочка?

— Вы ошибаетесь, — пролепетала я. — Я лишь была вежлива с ним…

— Перестань врать, — рыкнул Гвидо и, когда катер въехал в открывшиеся, как по команде, ворота дома, подхватил меня на руки и понес по потемневшим от времени и влаги каменным ступенькам в нашу спальню.

В доме отца я бывала несколько раз, но вот останавливалась впервые. Наша с мужем спальня поражала великолепием. Окна выходили в небольшой сад, где на апельсиновых деревьях спели оранжевые солнечные плоды и стройные кипарисы теснились около ажурной ограды.

Муж швырнул меня на высокую кровать с массивными деревянными столбами и вернулся, чтобы запереть дверь. Я услышала, как звякнул засов, и не придала этому значения. Затем Гвидо принялся раздеваться, а я улыбаясь наблюдала, как он развязывает галстук и снимает рубашку. Крепкое тело и густой ежик темных, чуть поседевших волос. Карие глаза, сверкающие от гнева, который я по неопытности приняла за страсть. Сильные руки, расстегивающие ремень и достающие его из брюк. Муж глянул на меня внимательно и, отложив ремень в сторону, приказал:

— Поди сюда, Кьяра, я помогу тебе снять платье.

Я придвинулась, ничего не подозревая, думая, что сейчас Гвидо расстегнет змейку и спустит творение от Валентино с моих плеч, а потом мы займемся любовью. Но я ошиблась. Муж аккуратно вытащил расшитый бабочками пояс из шлиц и улыбнулся мне. А затем внезапно многослойный подол из шелка и органзы закрыл мне лицо. Я чувствовала, как Гвидо стянул концы юбки у меня над головой и крепко завязал их, наверное, пояском от платья. Я очутилась в коконе из органзы и видела перед собой только вышитые розы и бабочек с тонкими крылышками, трепыхавшихся от малейшего движения. Я почувствовала, как муж сдирает с меня трусики, и в тот же самый момент тонкая кожа ремня коснулась моей кожи. Сначала ягодиц, потом бедер и спины. Инстинктивно я попробовала вырваться из плена. Но Гвидо слишком хорошо связал меня, и дерганьем внутри юбки я, скорее всего, еще крепче затянула узел. Из глаз хлынули слезы, и я закричала, прося о пощаде. Но муж был неумолим. Он стегал меня ремнем, а потом, откинув его прочь, — я слышала, как брякнула о мраморный пол металлическая пряжка, — резко вошел в меня и неистово задвигался, вгоняя член поглубже.

Умом я понимала, что экзекуция закончилась, но так и не могла успокоиться. Слезы сами по себе лились из глаз, а прикрытые веки легко царапали крылья бабочек.

Излившись в меня и привычно засунув внутрь кружевной платок, Гвидо выпустил меня на свободу. Взяв двумя пальцами за подбородок, властно приподнял мое лицо и, упиваясь своей властью, заметил тихо:

— Тебе понравилось, Кьяра?

— Нет, — прошептала я, вглядываясь в надменное лицо мужа. — Пожалуйста, больше не бейте меня.

— Не буду, — пообещал Гвидо, снимая с меня и откидывая прочь ненавистное платье. — Думаю, ты поняла с первого раза, Кьяра, — прошипел он, расстегивая на мне бюстгальтер и сильно сжимая между пальцев соски. — Мы больше никогда не вернемся к этому разговору, если только ты сама не вынудишь меня. Кьяра? — резко окликнул меня муж и стиснул в ладонях обе моих груди.

— Я принадлежу вам, господин Гвидо, — пролепетала я. — Только вам.

— Хорошая девочка, — улыбнулся супруг и, целомудренно поцеловав меня в лоб, принялся вытаскивать шпильки из моей растрепавшейся прически. — Моя малышка, — прошептал он, беря с комода щетку для волос и нежно проводя ею по моим кудрям. Гвидо тщательно причесывал меня, а я боялась пошевелиться. Нагая, с кружевным платком между ног, я чувствовала себя игрушкой в его руках, которую по собственной прихоти мой злой и престарелый мальчик может сломать в любой момент. Мои бедра и ягодицы болели от порки, кружево платка терлось между ног и напоминало о недавнем насилии, а руки мужа ласково перебирали мои волосы, сплетая их в косы.

Гвидо, как игрушку, переложил меня на кровати, заботливо поправил высокие подушки и подоткнул одеяло.

— Тебе удобно, Кьяра? — поинтересовался он как ни в чем не бывало. Затем вышел из комнаты и вернулся почти сразу же со стаканом теплого молока.

— Выпей, любовь моя, — прошептал он, прислоняя стакан к моим губам. Объяснять, что не желаю сейчас пить молоко, я не стала. Муж, проследив, что я выпила все до последней капли, улегся рядом прямо в одежде. Он засунул руку под одеяло и, проведя ладонью по животу, быстро опустил пальцы вниз. Снова затеребил мой несчастный клитор, тут же отозвавшийся на его ласки. Я отрывисто задышала от накатившей дрожи.

— Ты любишь трахаться, Кьяра. И нас с Сержио тебе уже недостаточно, раз ты, как голодная кошка, уставилась на Манчини. Забудь о нем, девочка, — прошептал муж, сжимая в ладони грудь. — С этого дня твоя жизнь изменится. Мы с Сержио не дадим простаивать твоей маленькой щелке. Надеюсь, ты вскорости понесешь. Теперь моя святая обязанность не слезать с тебя. Будешь рожать каждый год как миленькая. И когда я подохну, ты останешься богатой вдовой, но вряд ли синьор Манчини посмотрит в твою сторону. Да и кому ты будешь нужна с оравой моих отпрысков? Разве что Сержио? Спи, Кьяра, — приказал муж и направился к выходу.

Я послушно смежила веки, собираясь хоть немного поспать и собраться с мыслями. Но мое упрямое подсознание внезапно нарисовало Томазо Манчини. Обнаженного и рядом со мной в одной постели. От невыносимого горя я расплакалась. А когда глаза высохли, запретила себе думать о Томазо. Никогда! Никогда!

Сержио

Отец с Кьярой вернулись на выставку под вечер. По бледному лицу моей любимой я понял, что что-то произошло. И выйдя вслед за отцом на балкон, удивленно уставился на него. Милый папа смерил меня усталым взглядом и пробурчал себе под нос:

— Пришлось выпороть. А потом трахнуть. Зато теперь как паинька.

Я всмотрелся в хмурое лицо родителя, перевел взгляд на гондолы, проплывающие по Гранд-каналу, и негромко осведомился:

— Зачем?

— Нашу малышку нужно держать в ежовых рукавицах, — скривился отец, с балкона наблюдая через прозрачное венецианское стекло ручной работы, как по залу степенно расхаживает вместе с отцом Кьяра и натужно улыбается знакомым матронам. — А то она возомнит свою вагину центром мироздания.

— Так и есть, — усмехнулся я. — Наша девочка там такая сладенькая, как пироженка.

— Лучше бы информацию о маленькой канолли хранить в секрете. А то уже и придурок Манчини потянул к ней свои лапы. И если сын Сандро соблазнит мою жену, то придется расстаться с Кьярой и поссориться с Канторини. А я не желаю ни того, ни другого. Поэтому и пришлось немного поучить девчонку жизни. Нужно просто трахать ее почаще.

— Сил хватит, отец? — улыбнулся я.

— Есть кое-какие пилюльки, — хохотнул Гвидо. — Да и ты поможешь, — хлопнул он меня по плечу и отправился навстречу к жене.

В тот момент я не придал значения его словам о таблетках, лишь мысленно возликовал, что смогу проводить с Кьярой больше времени. Любить ее. Я вошел в зал следом за отцом и, поцеловав руку утомленной мачехе, весело поинтересовался:

— Ты продала все картины, Кьяра? Или что-нибудь придется везти домой?

— Продано все, — обводя взглядом картинную галерею, заржал стоявший рядом Карначчи. — Кьяра хорошо заработала. Теперь публика ждет следующую выставку. Наверное, через полгода устроим.

— Обязательно, — натужно улыбнулся отец, а Кьяра молча кивнула.

— Что-то ты бледная, — заботливо обронил Карначчи.

— Я не люблю большое скопление народа, — пожаловалась Кьяра. — И хочу поскорее вернуться домой, в Лигурию.

— А я думал, что вы у меня погостите, — сокрушенно заметил Филиппе.

— Нет, — мотнула она головой, — мне что-то нездоровится. И дома осталась Елена.

— Ты хорошая жена и мать, Кьяра, — пробасил Карначчи. — Повезло тебе, Гвидо!

— Завидую сам себе, — усмехнулся отец. — Мы уедем сегодня вечером, не обижайся, Филиппе. Кьяра толком еще не выздоровела. Думаю отвезти ее в Милан. Пусть обследуют. Слишком она бледная. Я беспокоюсь.

Я в немом изумлении уставился на отца. Ни слова лжи! Естественно, Карначчи еще раз восхитился своим престарелым зятем.

А когда на площади Рима мы садились в поджидавший нас лимузин, отец незаметно сунул в рот маленькое драже. Потом кивнул на жену, уже расположившуюся в машине и расправлявшую широкую атласную юбку.

— Пошпилим дорогой, — усмехнулся он.

— Конечно, папа, — улыбнулся я, занимая место напротив Кьяры.

Отец плюхнулся рядом с женой и, деловито подняв перегородку, потянул вниз белый трикотажный топ, плотно облегавший высокую грудь Кьяры.

Я осторожно отодвинул вверх подол юбки и погладил маленькие круглые коленки.

— Развлечемся, малышка? — весело поинтересовался я, завороженно наблюдая, как высокие упругие шары выпрыгивают из низко опущенной майки и колышутся в такт движения.

— Раздвинь ноги, Кьяра, — резко велел отец, и моя любимая, вздрогнув, послушно развела бедра в сторону, выставляя на обозрение нежный розовый бутон.

— Попробуй, — хохотнул отец, — она опять мокрая! Моя маленькая жучка.

— А что в этом плохого, господин Гвидо? — вскинулась Кьяра. — Вы научили меня быть чувственной, а теперь попрекаете…

— Ни в коем случае, любовь моя, — усмехнулся отец, наблюдая, как я опускаюсь на колени и кончиком языка щекочу клитор Кьяры. Сладкий и бесконечно родной. Краем глаза я заметил красные полосы на бедрах.

«Наверное, такие же на ягодицах и спине», — мысленно рыкнул я, проводя языком по каждой складочке и проникая внутрь. Потом подтянул Кьяру немного на себя, приподняв за ягодицы, и, осторожно поводив подушечкой пальца вокруг ануса, смело протиснул его в тугую дырочку. Кьяра закричала, то ли от возмущения, то ли от охватившего желания. Попробовала завертеться в руках. Но я крепко держал ее бедра, а отец сильно сжимал в ладонях ее грудь и тоже не позволил дернуться.

— Девочка моя, — прошептал он, прикусывая сосок, — как же хорошо, что ты любишь трахаться.

Я тем временем расстегнул брюки и, проведя набухшей головкой по клитору и складкам, ввел восставшую плоть. Кьяра застонала, обхватывая меня ногами, а отец, поддерживая ее за грудь, уже прокладывал влажные дорожки поцелуев по шее и ключице.

— Обожаю тебя, — прошептал он ей в ухо и вторгся в рот требовательным поцелуем.