14

Слава.

Вячеслав Адамов.

Вячеслав Адамов в инвалидном кресле.

Я убеждала себя, что готова. Что после разговора с врачом не дрогну, не выдам волнения, сохраню лицо.

Но реальность оказалась сокрушительной. Я была абсолютно, совершенно, катастрофически не готова.

Резкий вздох. Меня словно толкнули.

Сумка выпала из рук.

Казалось, сердце вот-вот вырвется из груди, упадёт и разобьётся вдребезги. Оно оглушающе застучало. В висках, в затылке, в ушах.

Запнулось. Замерло.

Нет. Нет! НЕТ, чёрт побери! Это не может быть он!

Разряд… Но это он.

Ещё один разряд… Всё ещё он.

И сердце снова пошло.

Пусть неровно, нехотя, словно через силу, отказываясь принимать действительность, но пошло.

Наверное, Слава подумал, что я бросила сумку намеренно.

— Можно как-то поаккуратней? — поднял он голову.

Я видела эти серые глаза разными, но такими пустыми — никогда.

Такими пустыми, как те несколько секунд, что он меня узнавал.

— Ди?!

— Наверное, можно, — пожала я плечами, — но зачем?

— Ну да, зачем, — Адамов смерил меня взглядом. — Хорошо выглядишь.

— Спасибо, — я подняла сумку, поставила возле коляски, откинула волосы за спину.

Зря я послушала Евку и оставила пиджак в машине. Сейчас как никогда хотелось спрятаться, прикрыть голые руки, алый кожаный топ, короткую юбку.

— Кого угодно ожидал увидеть, только не тебя, — лицо Адамова ничего не выражало.

Не знаю, обманчиво ли было это выражение, или ему действительно всё равно.

Когда-то мне хватило единственного взгляда, чтобы влюбиться в него без памяти.

Сейчас хватило, чтобы это вспомнить.

Все, что я так старательно забывала. Все, что топила в себе, душила, травила, выводила.

Один взгляд — и снова вот оно. Живее всех живых.

Никуда не делось.

— Серьёзно? — я усмехнулась. — Ну, раз я на хрен тебе не нужна, тогда я пойду?

— Иди, — равнодушно пожал он плечами. — Я тебя не звал.

— А кого ты звал?

— Никого, — развернулся Адамов.

Поставив сумку на бесполезные ноги, он поехал к лифтам, упираясь руками в колёса инвалидной коляски.

Я тоже не собиралась тащиться на каблуках по лестнице. И тоже пошла к лифтам.

Адамов смотрел в одну сторону, я — в другую.

Он вызвал один лифт, я — другой.

Лифты пришли одновременно, но инвалидная коляска влезла только в мой, пришлось ехать на одном.

Адамов сидел, глядя в стену перед собой.

Худой, заросший густой неопрятной щетиной, нещадно потрёпанный жизнью, даже в драной футболке и линялой спортивной кофте с капюшоном, он всё ещё был чертовски хорош.

И его чёртовы глаза, то сталь и пепел, то бархат и серебро, бедовые и бездонные, всё ещё были таким же серыми. И длинная шея с выпуклым кадыком, всё также сводила меня с ума. Жёсткая рельефная грудь, на которой было так сладко засыпать, не думая ни о чём. В кольце его сильных рук. Под защитой его широких плеч.

Лететь, ничего не боясь.

Или всё же тонуть, гибнуть, идти ко дну?

Я всё ещё не могла смотреть на него и не покрываться при этом гусиной кожей, словно от озноба. Всё ещё не могла спокойно дышать, когда он так близко. Хотя надеялась, всё прошло. Что время меня излечит, я сумею себя убедить, что он меня предал, а злость придаст сил.

Хрен там!

У меня всё ещё подгибались от него колени.

На свою беду я всё ещё помнила вкус его поцелуев.

Ни до, ни после, никто, никогда не целовал меня так.

Никто в принципе не целовал меня, кроме Адамова.

Но к чёрту это!

Отменено. Закончилось.

Я вышла следом за ним из лифта, даже придержав дверь, чтобы он выехал на улицу, но потом обогнула и пошла к стоянке.

— Пончик! — прозвучало вслед.