138

Оглушённая шумом оваций — видимо, зрители просили артистов начинать, а может, уже начали поднимать занавес, — я понеслась обратно в ложу, так и не узнав, чем там у них закончится.

Ответит ему Ева поцелуем, отвесит пощёчину или прокусит губу.

Одно бесспорно, такая Ева нравилась Жеже куда больше, чем та, что бездумно соглашалась и верила всему, что он ей скармливал.

Самое смешное в отношения, когда один любит, а второму плевать, — что однажды они меняются местами. Но что у них обоих на уме, я боялась и предположить.

Я щедро предлагала Евке вернуться в Питер и даже уехать с Д’Артаньяном в Америку, уверяла, что справлюсь, но как я без неё — я ужаснулась только сейчас, когда сомнений в том, что она остаётся в Париже, не осталось.

***

Почти три часа шла «Аида». И все три часа мы с Адамовым держались за руки.

В конце я, как водится, прослезилась.

Слава, как водится, по-джентльменски подал мне салфетку.

Единственное, что могло примирить меня с тем, что этот божественный спектакль подошёл к концу — впереди у нас ужин в отеле «Риц» и вечер ещё не закончился.

Чудесный, тёплый осенний вечер в Париже.

Мима пожелала нам отлично провести время, кивнула Тени и царственно удалилась.

До Вандомской площади от Гранд-Опера шестьсот пятьдесят метров. И мы решили преодолеть их пешком. Не спеша, с удовольствием, вдыхая запахи, наслаждаясь.

Мы всё так же держались за руки, я рассказывала историю.

Увидела указатель и вспомнила, как две бабушкиных подруги в начале девяностых мечтали попасть в Париж и непременно увидеть Бастилию.

— Уж не знаю, почему именно Бастилию, но сердцу не прикажешь.

— В девяностые это, когда интернета не было, — подсказал Слава.

— Именно. И вот бедные дамы, ценой лишений и страданий накопившие «на Париж», день ходят по городу и всех спрашивают: «Извините, как пройти в Бастилию?». Им показывают: там. Они идут, а там нет никакой Бастилии. Два ходят по Парижу. «Да где вы её прячете?!» Им опять показывают: там. А там опять какая-то дура колона и автомобильное кольцо. На третий день, измученные, но не сломленные, они снова обсуждают маршрут до Бастилии, и проходящий мимо добрый русский человек им говорит: «Девочки, Бастилию разобрали в 1791 году».

Слава засмеялся.

— А Бастилией, конечно же, коротко называют Площадь Бастилии. Ту самую, с дурой-колонной, — улыбнулась я, довольная тем, что смогла его рассмешить.

На Вандомской площади нас ждал сюрприз — оркестр, что стал играть, едва мы появились.

Или меня ждал сюрприз. Не знаю. Мне показалось, Слава, не удивился. Он пригласил меня на танец. И я, обомлевшая, конечно, согласилась.

Мы закружились под «Вечную любовь», что и сама по себе пробирала до мурашек, а когда её исполняют вживую на Вандомской площади вечером в Париже… до слёз пробрало даже Адамова.

А после были ещё «Шербурские зонтики».