63

— Putain de merde! — выругалась Евка.

В любом непонятном случае, где мы обычно говорим: «Твою мать!», «Чёрт возьми!», «Блин!», «Дерьмо!», «Чёртово дерьмо!» и всё остальное, французы говорят: «Мэрд!», «Пют!», «Пютан!», «Пютан де мэрд!».

— Ты не осуждаешь, ты ревнуешь, — выдохнула она. — Ты расстроилась. И тебе обидно, что у тебя эти три года никого не было, а он даже на инвалидной коляске себе кого-то нашёл.

— Это был мой сознательный выбор. Я тоже могла себе кого-нибудь найти, — на полную выкрутила я режим «важная ворчливая старая дева».

— Ну, ясно. Так и знала, что ты сбежала, — сокрушённо выдохнула Бертье. — Да, ты это называешь: гордо отошла в сторону, никому не хотела мешать. Но, знаешь, найди уже кого-нибудь и успокойся. Не выноси Адамову мозги. Да — да, нет — нет. Мужики наших этих «да, но нет» не понимают. Ты или с ним и тогда борись. Или оставь всё там, где оно лежало, и живи дальше.

«Если сможешь, конечно», — добавила я мысленно, и уверена, Бертье тоже, хотя чётко услышала «Ça me gonfle!». Французы так говорят: «Бесит!» или «Достало!» — «Я от этого опух!».

— Ев, она привозила ему в больницу сумку и оставила свой телефон для связи.

— Ну, можешь быть спокойна, он в надёжных руках. Ему есть где жить, его есть кому накормить. Ему есть кого трахать. Он справлялся до тебя и справится после. Займись своими делами, раз это pisser dans un violon.

«Писать в скипу», — машинально перевела я, значит заниматься чем-то бессмысленным.

— Ты злая, — надулась я.

С Д’Артаньяном она, что ли, поссорилась? Или из-за меня не в духе?

Впрочем, такое количество французского говорило скорее об обратном. Париж — это праздник, который всегда с тобой, как сказал Хемингуэй, французский язык звучит как песня, а люди в плохом настроении не поют.

— Я не злая. Я злюсь. И злюсь я потому, что ты три года трепала душу своим Адамовым. Три года приходила в себя. Три года росла, взрослела, обрастала шкурой. И что?

— Что?

— И ничего. Опять бежишь. Не знаю только от него, или от себя.

— Не бегу я никуда, Ев. Не бегу. Люблю я его. И не отдам никому. Тем более другой бабе. Перетопчется, какие бы планы она на него ни строила.

— Вот. Вот! Вот что я хотела услышать. Ну наконец-то! Вот это — моя девочка! — с облегчением выдохнула она и даже ничего французского не добавила. Обошлась великим и могучим. — А то развела опять это своё сраное всепрощение: я понимаю, я не осуждаю.

— Кстати, я еду к Ожгибесову, — сказала я.