36. Тая

Он ходит по квартире как маятник. Туда-сюда, туда-сюда. О чём-то думает, но не рассказывает. Я пытаюсь с ним разговаривать, но через время оставляю эту провальную затею. Он не хочет. Или не может. Но вид у него мрачный. Тучи перед дождём не так страшны, как Эдгар Гинц в таком состоянии.

Что-то случилось. Произошло, пока он ездил в офис. Оставалось только ждать, пока он отойдёт и либо расскажет, либо промолчит, храня свои тайны.

В глубине души я боялась, что всё неспроста: и два охранника, которые перешерстили всё в доме. Деловитые, собранные, тихие. Они и разговаривали вполголоса. И только между собой. Я могла не беспокоиться: их присутствие почти не ощущалось. Это лишь на личных эмоциях можно было бы капризничать, что в доме посторонние и действуют на нервы. Но я не настолько изнежена, чтобы слишком бурно реагировать. Если нужно, можно и потерпеть.

– Ужинать будешь? – спрашиваю, чтобы совсем уж не молчать.

Эдгар яростно трясёт головой. Губы у него сжаты в тонкую линию, желваки так и ходят.

– Может, ты всё же расскажешь, что случилось? – пробую я осторожно ещё один заход достучаться до него.

– Нет! – рычит он и падает на стул. Прикрывает лицо рукой. У него красивые пальцы и кисти. Я могу сейчас думать об этом. Мне ничего другого не остаётся. Только вглядываться в него пристально. В беспорядочно растрёпанные волосы. Он всегда их ерошит, если чем-то озабочен или взволнован. В тёмную щетину на щеках. В напряжённые пальцы. На безымянном мигает золотом обручальное кольцо. Мой Эдгар. Мой муж, залезший зачем-то в чемодан и закрывшийся там изнутри.

Я касаюсь его руки. Глажу пальцы. Он напряжённо замирает, но попыток вырваться не делает. Уже хорошо.

– Давай, вылезай ко мне скорее. Здесь теплее и светлее. А там темно и сыро.

– Где там? – голос его звучит устало, но уже не напоминает рык разъярённого Гинца.

– В том месте, куда ты себя загнал и не хочешь выходить.

– Тая… – он почти стонет и забирает мою ладонь в свою. Касается запястья губами. Молчит, словно собираясь с духом, а затем начинает рассказывать. И по мере того, как он выговаривается, я чувствую, как падает камень с моей души. Это совсем не те мрачные фантазии, которые я насочиняла, пока он метался огнедышащим драконом.

– Она таки достала меня. Мать. Пришла, чтобы рассказать об отце и попытаться всучить мне своих детей.

Я терпеливо жду, когда он объяснит. Как бы не совсем понятно, что там произошло и почему он так злится.

– Она сказала, что мой отец мне совсем не отец, а родила она от его брата, Петера Гинца. Никогда не слышал. Понятия не имел, что он существует. Мне было семнадцать. Взрослый почти. Ни разу в доме не звучало его имя. Если речь заходила о Гинцах, отец говорил, что у него нет родственников. Дедушка и бабушка умерли. Возможно, есть дальняя родня, но где-то там, в Казахстане, куда ссылали этнических немцев во время войны. Теперь оказывается, что у него был… есть родной брат. Старший.

– Может, мать солгала? – осторожно задаю вопрос и готова прикусить язык: никогда не угадать, будет ли мой муж говорить дальше или замкнётся на тысячу замков, отстраняясь.

– Не солгала, – судорожный вздох. – Я проверил. Всё, как она рассказала: возраст, семейное положение, три дочери.

– Значит, у тебя есть сёстры?

Эдгар крутит головой и проводит пальцами по шее, словно ищет ворот, который ему мешает или душит. Но там ничего нет. Только футболка.

– Я бы так их не называл. Гипотетическое родство. Все взрослые. Замужем. Имеют детей. Я этого человека не считаю и никогда не буду считать своим отцом. Он отказался от меня ещё на стадии зародыша. Насколько я понял, настаивал, чтобы мать избавилась от нежелательной ему беременности. Думаю, если всё так, как она поведала, этот человек знает о моём существовании. Не может не знать. Но я ни разу не был ему интересен. С какой стати я должен им интересоваться? Господин Никто.

Он умолкает. В глазах его и в изгибе губ – горечь. Взрослый мой мальчик, которому вдруг пришлось узнать правду.

– Что ты молчишь, моя мудрая Тая? Ничего не хочешь сказать?

Он язвит, в голосе – та же горькая нота. Но он пытается адаптироваться, привыкнуть к жизни, в которой кое-что изменилось.

– Хочу.

Я присаживаюсь ближе. Прижимаюсь к тёплому боку. Обнимаю мужа за талию. Кладу голову на плечо. Переплетаюсь пальцами с его рукой.

– Я скажу. Ничего не изменилось, понимаешь? Просто информация. Наверное, у мамы твоей были причины рассказать правду. Не думаю, что она совершила жестокость. Ты взрослый. Умный. Сильный. И её рассказ – всего лишь факты. Ответь мне: ты стал меньше любить своего отца? Не этого, кто поучаствовал в половом акте и устранился. А того, кто вырастил тебя и тоже любил. Кто обожал твою маму. Оградил её и от молвы, и от беды. Дал фамилию и подарил своё тепло. Думаю, она благодарна ему. Ведь она не сказала ничего плохого на своего мужа?

– Нет, – Эдгар сжимает мои пальцы. Вздыхает. – Наверное, ты права. Может даже, любила его по-своему. Потому что нельзя так светиться. Они какое-то время были счастливы. Но тем страшнее и непонятнее для меня её предательство.

– Может, как раз об этом стоило вам поговорить? Чтобы она объяснила, а ты понял. Хотя бы просто услышал её мысли и версию.

– Я… не успел. Или не догадался. Всё хотел понять, чего она хочет. Почему-то всё время казалось, что она попросит деньги. И я бы дал, наверное. Чтобы отвязалась. Или не дал. Не знаю.

– Но она не попросила, – я уже знаю ответ. Он бы откупился и забыл о ней думать. Или выгнал, потому что тот, кто просит раз, обязательно приходит ещё.

– Нет. Ей не это было нужно. Она… приказала – не попросила – позаботиться о своих детях.

Вот оно что. Вот почему он не в себе.

– Как-то странно. Просто пришла и…

– Бросила, считай, как кукушка. Сказала, что ей нужно устроить личную жизнь. У неё есть мужчина, которому не нужны дети.

– И сколько их?

– Трое, – цедит Эдгар сквозь зубы. – Я прогнал её, как смог дар речи обрести. Просто взял и вывел за руку вон. И приказал больше не появляться. Со своими тайнами, детьми, заботами. Пусть разбирается, как хочет.

– А она?

– Сказала, чтобы я подумал.

– Там же, наверное, взрослые дети? – я никак не могу понять, почему люди совершают дикие поступки. Не укладывалось в голове. – Я бы никогда не оставила своего ребёнка. Ни за что!

Это вспышка, эмоции. Он смотрит на меня пристально, не мигая. В глазах его холодный интерес.

– А если бы так сложились обстоятельства? Например, богатый муж, который может дать ребёнку и воспитание получше, и образование покруче?

Я вскакиваю. Не могу совладать с собой.

– Не всё измеряется в деньгах, поверь! И если вдруг… я ни за что от него не откажусь, понял? Я буду любить его так, как никто другой!

– Успокойся, – морозит он арктической холодностью. – К счастью, у нас нет детей. Да и быть не может. Так что эмоции придержи при себе.

Почему он так уверен, что не может? Любые контрацептивы не стопроцентная гарантия. Но спорить и доказывать ему сейчас ничего не хочу. Беспредметный спор. Лучше довести до конца начатый разговор.

– Хорошо, – делаю вид, что успокоилась. Мне почти удаётся произносить слова спокойно. – Так что там с детьми твоей матери? Ты же навёл справки? Как и о биологическом отце?

Эдгар отводит взгляд. Смотрит куда-то в стену.

– Да, конечно. Вся сила – в информации. Там не совсем взрослые дети, Тая. Старшему её сыну девятнадцать, как и тебе. А мальчику и девочке – по десять. Поздние дети. У них – один отец. Недавно он умер. Мать осталась одна. Видимо, ей тяжело тянуть на себе такую обузу. Поэтому она решила пойти по пути наименьшего сопротивления – сбросить свою ответственность на меня. Старший учится в институте. Не здесь. Мать сожгла все мосты. Они жили в другом городе. Недавно переехали сюда. Работы нет. Средства, оставленные покойным мужем почти на нуле. Вот она и…

Эдгар неопределённо водит в воздухе рукой.

– И ты её выставил.

– Естественно.

– Но на душе у тебя неспокойно.

Он косится на меня. Но не злится.

– Да, моя великая прорицательница. Неспокойно. Уходя, мать сказала, что у неё нет выхода. Старший пусть пробивается как хочет. А меньших она сдаст в интернат.

Он успевает подхватить меня. Потому что ноги вдруг отказываются держать. Я опадаю в его руки, как мешок. В ушах – шум. И стыдно за свою слабость. Но я ничего не могу с собой сделать: темнота прошлого падает плотной завесой.

Мой кошмар наяву. День, когда я осталась одна, никому не нужная. Потому что больше некому было меня любить. Потому что в тот страшный период не нашлось человека, который бы смог меня уберечь и оградить от чужих людей и лиц. Казённого дома, где я вынуждена была жить несколько долгих лет.