Глава 3
Меня захлестнуло горе. Раздавило. Распластало. Василий Седов отобрал мою мечту. Всё, чем я жила. Высосал из меня жизнь, оставив только бесполезную шелуху.
Как привыкают к горю? Не знаю, потому что оно слоновой тяжестью лежит на моей груди, не давая дышать. К такому не привыкнешь. Погребённая заживо, я не верила, что смогу справиться с необратимой и полной потерей себя.
Боль. Рука горит факелом боли, днём, ночью, с лекарствами и без. Но знаете, что? Мне мало, потому что боль физическая – это ничто по сравнению с агонией души.
Можно долго рассказывать о слезах и страданиях, но я не любитель злоупотреблять драмой. Суммирую в трёх словах – меня не стало. Меня – такой, какой я была, какой хотела быть – не стало. И уже не будет никогда.
Не щадя себя, признаюсь, что я слабая. Все эти годы гордилась своими решимостью и бесстрашием, а перед лицом трагедии - сдалась. Сдулась, как шарик, забытый в конце детского праздника. Во время похищения я боролась, пиналась, кусалась. Даже плевалась. А уж ненавидящие речи, с которыми я выступала, запомнятся надолго, и не только мне. Вернувшись домой, я сошла на нет. Вышла из игры и замуровала двери, ведущие обратно.
Меня продержали на складе несколько дней, чтобы я уже никогда не смогла восстановиться до прежнего уровня. С каждым днём шансы на полное восстановление падали. Как и предсказал Седов, как только меня отпустили, я побежала в больницу. Операция заняла несколько часов. И вот – зашиты сухожилия, восстановлены нервы. А что делать с моей душой? Той самой, которая знает – на сто процентов – что я никогда уже не буду хирургом? Никогда уже не буду собой.
Хирургу хватило одного взгляда на повреждения, чтобы сделать выводы.
- Тебя порезали, - категорически сказал он, разглядывая мою руку. – Сосуды вообще не тронули, их интересовали сухожилия.
- Я сама так сделала.
Хирург поджал губы и резанул меня взглядом.
- Значит так, Лера: сначала операция. Я сделаю всё возможное, но ты и сама понимаешь: прошло слишком много времени для полного восстановления. После займёмся остальными вопросами – полиция и всё такое. Устраивает?
Я медленно кивнула и отвернулась.
- Я постараюсь, Лера, - пообещал хирург голосом, охрипшим от пронзительной искренности.
Я не сказала правду никому, даже Ярославу Игоревичу, хотя он, конечно же, о многом догадался. Но я не призналась.
Он плакал. Он, великий хирург, тиран, язва, сложный человек – мать твою – плакал, глядя на мою руку. Он ругался словами, которые я не посмею повторить, и со всей дури пинал стену. Он обнял меня и молчал.
Все они хотели мне помочь – полиция, психиатры, знакомые. Хорошие, добрые люди.
Я использовала версию Седова. Да, порезала себя сама, не выдержала напряжения на работе, а то, что профессионально, так на то я и хирург. И всё. Я хотела, чтобы меня оставили в покое. Не допрашивали, не расследовали, а просто отпустили быть. Думать. Решать, что делать дальше.
Сражаться нет смысла. Кто я - и кто Седов. Он сделает именно так, как обещал, - искалечит мою вторую руку, и никто не сможет меня защитить. Кроме этого он… нет, не буду оправдываться. Молчать – моё право.
Никто не узнал всей правды.
Я выиграла.
Нет, не я. Василий Седов.
И начались мрачные дни, словно в моей душе выключили свет. Когда меня навещали, становилось только хуже. Буду справедливой: коллеги старались мне помочь, но не знали, как. Даже Пашка. Особенно он. Не мог на меня смотреть, прятал взгляд в букетах никому не нужных цветов, увядших задолго до того, как они попали в мою безрадостную квартиру.
Другие знакомые тоже маялись.
О работе говорить не хотели. Силились вспомнить телевизионные программы, международные новости. Обсуждали мою квартиру, съёмную, крохотную, в которой не хватало воздуха для тяжких вздохов посетителей. Вскользь упоминали семьи, детей, питомцев. Больше говорить не о чем.
Почему бы не оставить меня в покое? Зачем топтаться в дверях и твердить, глядя в сторону:
- Ты это… того… не раскисай… с любым может случиться…
Неужели? Прямо-таки с любым?
Или ещё хуже: - Ты была одной из лучших. Кто знает, может, ещё вернёшься… - и неловкий взгляд в сторону, чтобы не смотреть в мои пустые глаза.
Я несправедлива. Коллеги старались, честно, изо всех сил. Дружно желали мне добра, но от врачебных слов и нервного сочувствия становилось только хуже. Намного.
Они старались мне помочь, а я им мешала.
Они примеряли на себя моё горе и содрогались, и я ощущала эту дрожь всем телом.
Я хотела быть одной из них, весёлой и щедрой, и поддерживать заболевшую приятельницу. Я не хотела быть мной.
Когда коллеги заваливаются в мою квартиру группами, с пиццей, десертом и выпивкой, становится ещё хуже. Присутствие толпы - это залог безопасности. Ведь если гостей несколько, они могут смотреть друг на друга, и тогда им намного легче улыбаться и притворяться, что всё хорошо. Что я выгляжу бодрее, чем на прошлой неделе. Что у меня улучшился цвет лица.
В такие моменты мне не хватает места в собственной квартире.
Душно. Весёлая компания душит. Я целыми днями лежу в кровати, а чужое веселье нарушает мой покой.
Да, у меня депрессия. Да, такое случается после операции, а я перенесла целых две, если считать надругательство Василия Седова.
Самое страшное – то, что я потеряла силу воли. Если бы я была такой, как Станислав Седов, я бы всё смогла, не сдалась, не сдулась. Но увы.
Я забросила реабилитацию, не делала упражнений. Носила мою бесполезную руку, как трофей. Как предвестник конца. Белый флаг моей жизни.
Гости шумели. Пили шампанское, шутили, переходили из комнаты в кухню и обратно. Создавали надоедливый фон, призванный отвлечь меня от грусти.
Тихо приоткрыв входную дверь, я вышла на лестницу. Никто не заметил, им без меня легче. Я не поддаюсь веселью и тормошению. Как и большинство врачей, я невыносима в роли больной.
Спустилась на этаж ниже, чтобы знакомые не заметили меня, если откроют входную дверь. Замерла на последней ступеньке и прислонилась к стене в поисках опоры.
Он. Мужчина из лифта. Маньяк, связавший меня перед операцией.
Неужели это не конец?
Неужели Седову недостаточно свершённой мести?
Если так, то мне не скрыться от его бандитов. Найдут и снова отомстят, мне и остальным.
Лучше уж сразу.
Я подошла к мужчине, встречая опасность лицом к лицу. Вернее, лицом к спине, потому что, глянув на меня, он отвернулся.
Сидит на низком подоконнике рядом с консервной банкой. Грязной, старой, уже не разглядеть, от чего. То ли консервированные помидоры, то ли фасоль. Сейчас в ней только пепел и окурки.
Мне не страшно, эмоции истощились до предела. Классические фазы горя – шок, отрицание, агрессия – уже закончились, и на меня снизошли депрессия и принятие случившегося.
- Что ты здесь делаешь? – потребовала я чужим голосом.
- Зашёл убедиться, что ты не наделала глупостей.
Не наделала глупостей. Интересный выбор слов.
Он так и не повернулся ко мне, смотрит в окно. Грязное, в дождевых подтёках и плевках пепла.
- Я не наделаю глупостей. Можешь передать Седову, что я никому не жаловалась.
- Я не об этом. Я интересуюсь тобой.
Он не имеет на это права. Сочувствующий хищник волнуется о благополучии жертвы?
Хочу вцепиться ногтями в его лицо. Где он был всё это время? Почему не появился, когда меня потащили на склад?
- Какого чёрта ты на меня напал? Связал, запер, как дикарь. Ты не хотел пускать меня на операцию?
- Да. Появилось плохое предчувствие.
- В лотерею не пробовал играть? У тебя интуиция на высоте.
Яркий мужчина. Не красавец, но черты лица крупные, интересные. А главное – внутренняя сила. Видна во всём - в повороте головы, в осанке, в развороте плеч. Уверенность и решимость. Мне бы занять у него хоть чуть-чуть, на время. Чтобы по собственной воле слезть с дивана.
Посмотрев вверх-вниз по лестнице, мужчина вздохнул.
- Седов был взвинчен до предела, а в таких ситуациях он невменяем, особенно с женщинами. Я услышал, что ты - хирург Стаса, и меня как ударило – понял, что Седов к тебе прицепится. Что бы ни случилось, даже если всё пройдёт хорошо, он найдёт, в чём обвинить. Ему нужна жертва. Он не умеет справляться с горем. Пока не накажет кого-нибудь, не успокоится. А ты… светилась, как маяк. Столько жизни и энергии, прямо через край, даже прохожим достаётся. Для Седова это как мишень на лбу. У него сложные отношения с женщинами. Четвёртая жена в суд подала, пятая сбежала, а остальные… много слухов ходит. Я подслушал твой разговор и меня как торкнуло. Вот и сделал первое, что пришло в голову. Сам на самолёт опаздывал по срочному делу. Не брать же тебя с собой, вот и запер. Велел охраннику выпустить тебя через час. К тому времени тебе бы уже нашли замену.
- Мог бы сказать правду. Дескать, отец больного – маньяк, не переносит женщин, особенно таких, как я. Даже если всё пройдёт хорошо, он меня покалечит, чтобы отомстить судьбе за аварию сына.
Впервые за эту встречу мужчина посмотрел прямо на меня.
- Ты бы поверила и отказалась оперировать?
- Нет, конечно, - пришлось признать. - Как только я освободилась, сразу рванула в операционную. Даже больничной охране не пожаловалась.
- Зря.
- Уже знаю, что зря.
Молчим. Я прислонилась к стене, он снова смотрит в окно. Покачивает ногой. Он уже не действует на меня, как при первой встрече в лифте. Не знаю, что это было. Наверное, придётся поверить в судьбу, ведь она пыталась меня предупредить, а я не прислушалась.
- Ты работаешь на Седова?
Молчание. Я и так знаю, что работает. Признаёт, что Седов-старший - законченный маньяк, но его это не смущает.
- После операции Василий Седов искал человека по прозвищу «Ад», который улетел к брату. Он говорил о тебе?
- Да. – Он поморщился.
- Почему тебя называют «Ад»?
- Андрей Денисов.
- Ага, АД. Забавно.
- Обхохочешься.
- Ладно, ты убедился, что я не наделала глупостей. Больше не приходи. Никогда.
Выпрямив спину, АД потёрся затылком о стену.
- У тебя вечеринка.
- Ага, обхохочешься.
- У тебя вечеринка, а ты на лестнице. Куришь?
- Нет. Вышла проветриться.
- Здесь воняет.
- Мне нравится.
АД удивился. Хоть что-то его цепляет, и на том спасибо.
- Тебе нравится эта вонь?
- Так пахнет чужое одиночество.
- Дело не в одиночестве, а в отсутствии балкона. Те, кому негде курить, выходят на лестницу. Если тебе хочется одиночества, выгони своих друзей.
- Не могу. Мне положено их любить. Уходи, Андрей, и больше не возвращайся.
- Зови меня АД, чтобы между нами не было никакого недопонимания. Я – АД, Лера. Настоящий ад.
Паника лизнула лицо и сползла на шею. Лёгкая, проходящая. На большее не осталось сил.
- Я не представляю угрозы для Седова. Я ничего не рассказала полиции и не собираюсь.
- Рука заживает? – ловит взглядом мои застывшие пальцы.
Завожу загипсованную руку за спину и отступаю к лестнице.
- Прощай, АД. Больше не приходи.
Он ушёл, а я сидела на подоконнике, глядя, как он запрыгивает в чёрный внедорожник. В потёртых джинсах и кожаной куртке он кажется обычным мужиком, а не безликим охранником, не способным смирить своего психованного работодателя.
Друзья разошлись, унося с собой смех и лёгкое опьянение, а я легла спать. Я всегда любила сон, поэтому и проспала в тот знаменательный день. День моего конца.
***
Когда ты на больничном, не надо рано вставать. Необязательно запрыгивать в душ в полусонном состоянии, есть на ходу, ругаться в общественном транспорте. О деньгах волноваться рано. Страховка и больничные льготы покрыли стоимость операции, а сбережений хватит надолго. Я подрабатывала дежурствами и лекциями, копила на собственную квартиру. Это было в прошлой жизни.
Можно проснуться в десять утра и включить телевизор. Ткнуться носом в пустой холодильник и пожевать сухую овсянку. Зайти в душ, простоять в нём полчаса, покачиваясь под музыку воды, и забыть кондиционер для волос. И шампунь. И полотенце. Вернуться на диван, оставляя за собой лужи. Даже если сегодня воскресенье, всё равно, абсолютная свобода приятна.
Можно позволить себе погрузиться в горе и нырять всё глубже и глубже. Наслаждаться саморазрушением.
А потом вскрикнуть от неожиданности, когда в полуденной тишине квартиры раздаётся одинокий звонок. Потом ещё один. Ещё. Телевизор всё громче, и звонки тоже. Трель врезается в мой слух сталью скальпеля. Хирургического.
Неужели не понятно, что я не собираюсь открывать?
Открыла. Куда денешься, если начали сносить дверь.
АД.
Какого дьявола… Я бы испугалась, но нет сил.
АД ввалился в квартиру, обошёл лужи, бросив на меня вопросительный взгляд. Пусть думает, что хочет, мне всё равно.
- Всемирный потоп? – усмехается и ныряет в холодильник. – Негусто тут у тебя. Друзья всё подъели?
Закрывает окно на кухне, стряхивает снежинки с подоконника в ладонь и смотрит, как они тают.
Так и стоим. Он – полностью одетый, у окна. Я – в мокром халате, в дверях.
- Лекарства принимаешь?
- Какого дьявола…
- Просто ответь, Лера.
- Только обезболивающие, если надо. – Отвечаю неохотно, но мне любопытно, с какой стати он этим интересуется.
- Витамины?
- Нет.
- Противозачаточные?
- Какого…
- Отвечай! – рявкает. Холод обнимает шею, но это всего лишь слабый отголосок страха.
- Да, принимаю.
- Где они?
Не ждёт ответа. Сканирует взглядом кухню, находит таблетки в корзинке около чайника и кладёт в карман.
- Какого дьявола… АД! Положи на место!
- Ты едешь со мной.
- Нет! Нет-нет-нет! Оставь меня в покое!
Пячусь из кухни, словно готовлюсь к побегу. Босая, мокрая. Отчаявшаяся.
АД надвигается на меня, припечатывая каждым шагом. Останавливается, и я нервно сглатываю, не зная, чего ожидать.
- Высуши волосы! – командует. Отодвигает меня к стене и проходит в комнату, единственную в моём незамысловатом жилище. Квартира маленькая, но мне хватает. Моя жизнь – в больнице. Вернее, раньше моя жизнь была в больнице. Теперь я… теперь я не знаю, где… я вообще ничего не знаю.
Осмотрев комнату, АД выключает телевизор и поворачивается ко мне.
- Высуши волосы, я сказал.
- Отстань!
- Хочешь, чтобы я высушил?
- Пошёл ты!
Открывает шкаф, достаёт, что попало – юбки, брюки, футболки. Бросает на диван бесформенной кучей.
- Мне нужен чемодан или мешок для мусора! - командует.
Усаживаюсь на диван и смотрю в окно. Я ослабла, на овсянке долго не протянешь, да и на вечеринке не прикоснулась к еде. Драться с АДом я не собираюсь, да и не смогу. Спорить тоже. Остаётся одно – бездействие. Следовать его приказам я уж точно не собираюсь. Запахну промокший халат потуже и буду смотреть в окно.
АД возвращается из кухни с большими чёрными мешками для мусора и пихает в них моё добро. Выворачивает ящик с нижним бельём в один из мешков.
Интересное такое похищение. В этот раз меня забирают вместе с вещами, а значит, надолго.
Причём похититель сам пакует мои вещи (кидает их в мешки для мусора) и требует, чтобы я высушила волосы.
Как говорится, похищение похищению рознь.
- Если сама не соберёшь шампуни и всякую бабью хрень, то будешь пахнуть моим гелем. Я цветочную дурь дома не держу, и расчёски у меня тоже нет.
Я не сдвинулась с места.
Собрав одежду, АД закрыл окно спальни. Окинул меня критическим взглядом, покопался в ближайшем мешке и бросил мне тренировочный костюм.
- Оденься!
Что сказать, чтобы он отстал? Я сама разложу вещи по местам, только пусть он уйдёт. А то либо разрыдаюсь, либо попытаюсь вцепиться ему в лицо. Ничем хорошим это не закончится.
- Без проблем, Лера. Тогда я сам тебя одену. – Дёргает за ворот мокрого халата, обнажая плечо, и я тут же отползаю в сторону, размахивая руками. Живенько так отползаю, на удивление быстро. Откуда только силы взялись?
- Отстань! – кричу со слезами в голосе. – Я сама оденусь. А ты пока…
- Что я пока? – интересуется АД с намёком на ухмылку. Так бы ему и врезала… а потом как… ещё раз врезала… и чтобы царапины по всему наглому лицу. Кровоточащие. У меня и ногти как раз отрасли.
- А ты пока поехал бы домой и не возвращался.
- Это не вариант. Ты поедешь со мной, Лера. Научишься о себе заботиться, и тогда я буду интересоваться твоим мнением.
Ох, как я подпрыгнула на диване. Ох, как разозлилась. Однако вспышку гнева затопило осознание, что в чём-то АД прав. Я действительно не забочусь о себе, совсем. Но это не даёт ему права вмешиваться…
- Одевайся, Лера, а я пока посмотрю, что у тебя в ванной. Делаю скидку на то, что ты вчера напилась на вечеринке, поэтому пакую тебя сам. Но больше не потерплю неподчинения. Поняла?
Да уж, напилась. Скажет тоже.
- Повезёшь меня к Седову, чтобы он искалечил левую руку?
АД не ответил, подхватил очередной пустой мешок и направился в ванную. Судя по звуковым эффектам, церемониться не стал. Смёл флаконы с полок и вытряхнул содержимое ящичков. Слов нет. Собрались в дорогу, короче.
Я переоделась с неслыханной скоростью, боясь его неожиданного появления. АД вернулся в комнату с моим пальто, шапкой и полотенцем.
- Не хочешь сушить волосы феном, вытри досуха.
Подобрав колени к груди, смотрю на него, не скрывая неприязни. Кого он из себя строит? Борца за справедливость? Седов искалечил меня, разрушил мою жизнь, а теперь АД притворяется защитником. Он! Работает! На! Седова!! Они одинаковые.
Отползаю в сторону и выплёвываю ненавидящее:
- Пошёл вон!
- Именно это я и собираюсь сделать, но только вместе с тобой. Высуши волосы. - Дёргает меня за плечо и тут же отступает, увидев гримасу боли на моём лице. - Извини. Я с бабами не нянчусь, так что лучше не зли меня, Лера. Высуши волосы!
Я уже приноровилась всё делать левой. Хирургам в этом смысле легче, обе руки всегда в работе. Но АДу незачем об этом знать. Назло ему вешаю полотенце на правую руку, прямо на гипсовую повязку. Еле удерживая, вазюкаю полотенцем по голове под тяжёлым взглядом АДа. Он дёргается, словно собирается помочь. Боюсь представить, как он сушит волосы. Небось скальп мне снимет. Случайно.
АД отступает, хмурясь.
- Шапку надень! – командует.
Смотрю на него сквозь тёмные полосы волос и натягиваю сверху вязаную шапку. Бабушка связала её год назад. В другой жизни, когда я была хирургом. Подающим надежды.
АД смотрит на мою руку и кривит рот. Согнутые пальцы виднеются из-под края гипсовой повязки, и он разглядывает их, взбалтывая мою злобу. Пытаюсь убрать руку, но он удерживает силой и приказывает:
- Подвигай пальцами!
Отворачиваюсь и разглядываю высыхающие лужи в коридоре. Не собираюсь слушаться АДа, пусть прекратит пялиться на мою руку. Пальцы еле двигаются, спасибо его заботливому начальству.
- Когда ты в последний раз делала упражнения?
- Какие ещё упражнения? – придуриваюсь. Хочу, чтобы он ушёл и оставил меня в покое, но я слишком ослабела от голода и горя, чтобы оттолкнуть его и сбежать.
- Физиотерапия, массаж, лечебная гимнастика. Тебе назначили целый список процедур, а ты перестала ходить в клинику. Ты хоть что-нибудь делаешь?
- Ты слишком много знаешь. Прекрати лезть в мою жизнь.
Мне стыдно. В этот момент мне впервые становится стыдно из-за того, что я позволила себе распасться на части. Я восхищалась Станиславом Седовым и его энергичным оптимизмом, а сама сдалась без боя.
Мне стыдно смотреть на АДа. Он видел меня другой, пышущей жизнью и счастьем, а теперь… О нет, только не жалость. Всё, что угодно, только не яд снисходительного сочувствия. Пусть лучше искалечат левую руку.
- Я не хочу с тобой ехать, АД.
- У тебя нет выбора.
- Ты меня достал. Совсем. До предела.
- Это радует. Постарайся об этом не забывать. Будем поддерживать бодрящий уровень неприязни в наших отношениях.
- Без труда. Куда ты собираешься меня везти? Только не говори, что там будет Седов.
- Ко мне на дачу.
- За грибами?
Ветер швырнул в окно охапку рыхлого снега, и АД усмехнулся.
- Точно, за грибами.
- Ладно, подожди.
Неохотно соскабливаю себя с дивана и иду на кухню.
Беру с собой домашнюю аптечку и защитную плёнку для гипса. Останавливаюсь и неуверенно смотрю по сторонам. Что берут с собой во время похищения? Оружие? Ведь могу взять нож, выйти в коридор и приставить его к горлу АДа. Отомстить в его лице всем, кто разрушил мою жизнь – Седову, охране, хирургу-мучителю.
Оглянувшись, кладу руку на холодную рукоять ножа. Сжимаю. В левой руке не так удобно, но справлюсь. Могу ударить в спину. Ведь могу же, да?
Закрываю глаза, представляя свои действия. Захват, чёрная рукоять в руке, блеск лезвия. Замах – и…
- У меня очень много дел, Лера. Очень. На то, чтобы попытаться меня убить, у тебя меньше минуты. Потом поедем на дачу.
- Я не…
Кидаю нож в раковину.
- Вот именно, что «не». Готова?
- Зачем ты меня похищаешь?
- Похищаю? – АД не сдержал смешок. – Хорошо, если тебе так легче, то я тебя похищаю. Меня давно не пытались убить, скучно живётся. А с тобой появится развлечение.
Хмурясь, АД смотрит, как я надеваю пальто. С трудом просовываю гипс в узкий рукав и удерживаю пальто на груди, не застёгиваясь. АД приоткрывает рот, показывая на пуговицы, потом бурчит что-то злое и выкидывает моё добро в мешках на лестницу. Флаконы звенят на бетонном полу лестничной площадки, запах старых духов ударяет в нос. Разбил. Теперь всё пропахнет, да и ладно. Мне плевать. Пусть бросит все мешки в мусоропровод.
Тогда я стану свободной. Совсем. Без единого якоря, без связей и обязанностей.
Свобода – это хорошо. Свобода мне нравится.
***
В такое место можно ехать только на внедорожнике - километров двадцать заснеженного леса, посреди которого кроется целая резервация. По высоте заборов видно, что здесь живут не мирные бабули, а крутые парни, которые не приветствуют гостей. Мне здесь не место. Ой, как не место.
Я вообще не могла найти себе места. Ни во внедорожнике АДа, который слишком напоминал о прошлом похищении. Ни в магазине, в который АД затащил меня перед выездом из города. Супермаркет! Он заставил меня идти в супермаркет! Тащил за собой через всю парковку, бормоча что-то по поводу бесполезных баб.
Огни оживлённого магазина отозвались резью в глазах. АД завернул в буфет и стал в очередь, как примерный гражданин. Пусть не притворяется: такие, как он, не ждут, чтобы получить желаемое. Они берут, не заботясь о последствиях.
Подходит наша очередь, и АД вопросительно смотрит на меня. Продавщица тоже. Кажется, весь окружающий мир осуждает меня за насупленное молчание.
Как же я сразу не догадалась: АД собирается меня кормить.
Отступаю к лестнице и спускаюсь вниз. Ненавижу, когда меня кормят, когда относятся, как к ребёнку. Я всегда всё делаю сама.
Голова кружится, и я неловко хватаюсь за перила. Нога соскальзывает со ступени, и – ох! – я приземляюсь на ступеньку.
АД стоит на лестнице за моей спиной, не помогая и не комментируя падение, и впервые за этот день во мне зарождается благодарность. Если бы он отчитал меня, как ребёнка, я бы разрыдалась. Прямо на лестнице, не забегая в женский туалет. Поэтому хорошо, что он молчит.
АД проходит мимо, оставляя меня сидящей на ступенях. Выбирает самую большую тележку, «семейного» размера, и приказывает:
- Выбирай еду на неделю.
Мне! Мне приказал! Валерии Леоновой, которая испокон веков покупала еду только в больничной столовой, а дома питалась урывками и без особого шика.
- Ты же баба, - пояснил для особо тупых.
- Надо же, от тебя и это не укрылось.
И мы поехали по супермаркету. С тележкой АД выглядел так же гармонично, как трёхлетка с заряженным АК-47 Калашникова. Суровый мужчина с тёмным, цепким взглядом, он вызывал опаску. Классический «плохой парень».
Когда мы проехали турникет, он достал из кармана апельсиновый сок и бутерброд с колбасой и сыром. Протянул мне, нетерпеливо потряхивая рукой.
Взяла, съела. Выдавила из себя «спасибо».
Я не люблю кривляться и устраивать сцены, но каждый взгляд АДа пробуждает в памяти жуткие ассоциации. Поэтому не могу не бунтовать, не могу притвориться, будто зашла в магазин с приятелем.
Итак, нам предстоит купить еду на неделю.
- Я не знаю, что ты ешь, - призналась я, разглядывая переполненные полки.
- Я ем всё. А ты?
- Я тоже.
Вот и познакомились.
Представляю выражение его лица, когда я предложу АДу сухую овсянку.
- АД, я не умею готовить.
- Научишься.
- Как только ты меня отпустишь, запишусь на курсы идеальных жён.
АД не реагирует на мой юмор и толкает тележку в отдел косметики.
- Кремом я не питаюсь, - острю, но послушно следую за ним.
АД что-то ищет на полках, ругается, обзывает меня беспомощной обузой. Перед моими глазами материализуется красная пелена гнева. Еле сдерживаюсь и отстаю на пару шагов, чтобы не подраться с ним в общественном месте. Шансов победить у меня нет, однако удар гипсом по голове запомнится надолго.
АД не виноват в моей трагедии, но какого чёрта он ко мне лезет? Для меня он навсегда связан с Седовым, и каждое напоминание о случившемся вызывает болезненный спазм в животе. Как пульсирующий нарыв.
АД бросает тюбики в тележку и идёт дальше. В отдел игрушек. ИГРУШЕК! Раздражённо сканирует полки, матерится, потом подхватывает упаковку теннисных мячей и смотрит на меня с немым вопросом.
- В теннис будем играть? – вопрошаю раздражённо. АД совсем свихнулся.
- Прекрати, Лера. Тебе эти мячи подойдут?
- Для чего?
Ругнувшись, он достаёт из внутреннего кармана стопку бумаг - копию моей медицинской карты. Для людей Седова не существует никаких правил этики. Чудовищно. Мало того, что АД добыл конфиденциальные медицинские документы, так ещё и умудрился сделать это в выходной день.
- Сама разбирайся, что тебе нужно для упражнений. Написано: мячи разной формы… бусины, шарики… - зачитывает из карты. - Выбирай.
Изумлённо качаю головой. АД точно записался в мои няньки.
- Ты ещё среди товаров для животных поищи!
Вздёрнув брови, АД вручил мне теннисные мячи и удалился, оставив меня посреди моря игрушек и спорттоваров.
Я прекрасно знаю, что мне нужно для упражнений. В первые дни после операции я даже купила всё, что надо, а потом выбросила за ненадобностью. Не вернулась в частную клинику, к врачам, которые грозились вплотную заняться моей реабилитацией.
Я перестала бороться. Осознав, что никогда уже не стану прежней, я не согласилась на меньшее и сдалась.
Нехотя кидаю теннисные мячи в тележку, потому что знаю: если не куплю - заставит. АД возвращается с набором игрушек для собак. Среди них – резиновые косточки! У мужика серьёзные проблемы с головой.
- Нужны мячи разного размера и формы, - невозмутимо объясняет он.
- Мелким шрифтом приписано: «Не забудьте собачьи косточки».
Не могу не усмехнуться и при этом ощущаю себя очень странно. Впервые за эти недели растягиваю губы в подобии улыбки, пробуждая онемевшие мышцы.
Вздохнув, АД проводит рукой по коротко подстриженным волосам.
- На неделе съездим в медицинский магазин, найдём, который побольше. Сегодня я не могу, и так потерял уйму времени, разыскивая человека, который поможет скопировать твою медкарту. Да и мало что открыто в воскресенье, а меня ждут на даче.
Мы идём дальше. Этакая образцовая семья, в тележке – игрушки для детей и животных. Перед нами – бесконечные полки с продуктами, и мы оба не знаем, с чего начать. АД поглядывает на меня в надежде, что я по-женски уверенно возглавлю поход за едой, но я отвечаю ему вызывающим взглядом. Отчасти из принципа, отчасти потому, что понятия не имею, как закупают еду на неделю, да ещё и на двоих. Особенно учитывая, что один из нас – незнакомый мне мужик.
Не дождавшись моих действий, АД недовольно хмыкнул и свернул в отдел мясных продуктов.
- Мясо ешь? – спросил хмуро.
- Да.
- Выбирай.
Мы толкаемся, тыкаем пальцами в упаковки, проверяем срок годности. Вернее, проверяю я, а АД смотрит на меня с немым вопросом. Как же я сразу не догадалась: настоящие мужчины не волнуются о сроках годности, они рвут сырое мясо голыми руками и едят, не заботясь о гарнире.
Потихоньку заполняем тележку с разных концов. У меня своя кучка, у АДа – своя.
Я предпочитаю курицу, он – говядину. Я обожаю салаты, он косится на зелень с брезгливой миной на лице. Я пью вино и ликёры, он – пиво и водку. Я - обезжиренное молоко, он – никакое. Я набиваю тележку сладким, он кривит лицо и набирает пакеты с чипсами и орехами.
Покупаем уйму еды, как будто живём на два дома.
Два самых не похожих в мире человека.
Я отодвигаю мои покупки, заталкиваю их в угол тележки, подальше от его. Моя курица не касается его говядины. Великому Зигмунду Фрейду было бы что сказать по поводу нашей покупательской экспедиции.
Потом АД вздыхает и решительно направляется в отдел товаров для малышей.
- Думаешь, там остались ещё мячи? – смеюсь я. - Мне кажется, мы купили весь ассортимент.
Мне действительно смешно. Меня развлекло наше приключение. Оно предоставило полный, хотя и временный уход из моей такой непривлекательной реальности.
АД тихо ругается и кидает в тележку упаковку памперсов. Крутит в руке бутылочку и суёт мне под нос.
- Эта подойдёт для малыша?
Среди детских вещей он выглядит так забавно, что над моей головой рассеиваются тучи. Становится легче дышать, хотя и ненадолго.
- Ты что, похищаешь меня навсегда? Даже если так, еды нам хватит всего на неделю, а за это время мы не успеем заделать и родить ребёнка.
Смеюсь так искренне, что не узнаю себя. Не знаю себя такой, беззаботной пофигисткой.
АД, похоже, вообще меня не слушает, только трясёт бутылочкой перед моим носом, требуя ответа. Меня внезапно озаряет мысль, что у него может быть семья. Ребёнок.
По непонятной причине АД винит себя за поступок Седова, поэтому везёт меня к своей семье в надежде, что их забота поможет мне восстановиться.
Ну уж нет.
- Если на даче живёт твоя семья, я не поеду. Слышишь? Это - отвратная идея. В таком настроении мне лучше не общаться с детьми, да и от присутствия взрослых станет только хуже. Я должна переболеть случившимся. Всё пройдёт, поверь, я обязательно восстановлюсь. Да, я позволила себе погрязнуть в печали, но это - моё право. Я обязательно выберусь. Не вези меня к своей семье, АД, будет только хуже.
- В моём доме нет детей. Детские вещи нужны для… это для соседей.
Он не говорит всей правды, но я принимаю его объяснение. АД толком не ответил ни на один вопрос. Даже не сказал, зачем везёт меня на дачу посреди зимы. А уж отпускать меня домой он точно не собирается. Но мне приходится ему доверять, другого выхода нет.
Беру бутылочку и читаю надпись на этикетке.
- Сколько ребёнку месяцев?
- Шесть.
- Возьмём вот эту. Одну?
Он пожимает плечами, и в этом жесте столько тоски, что моя догадка кажется солёной на вкус. Как слёзы.
- Это для ребёнка твоего брата, да? С твоим братом что-то случилось?
АД хмурится, кидает в тележку связку погремушек и спешит к кассе. Мои вопросы остаются без ответа.
Перекладывая продукты в пакеты, я замечаю, что АД купил массажный крем. Даже под прицелом пистолета я не позволю ему притронуться к больной руке.
АД платит. Отбирает мою сумочку и кладёт в один из пакетов.
- Когда вернёшься к себе домой, тогда и расплатишься, - усмехается. Недобрый у него смех. – А пока за тебя буду платить я. Больше этот вопрос не поднимай.
А потом мы приехали в место, которое я с первого взгляда окрестила бандитским посёлком. Один забор чего стоит – в полтора человеческих роста, кирпичный. А дом – вообще крепость, построенная, чтобы выдержать натиск армии викингов. Только что ров не выкопан вокруг забора, а так – полная военная готовность. Судя по нетронутому снегу, на этих так называемых дачах мало кто зимует, и это радует. Друзей я не ищу.
Ввалились в дом, пропахший зимней свежестью и смолой. Я тут же приземлилась на диван, с любопытством наблюдая за АДом. Разбирая покупки, он смотрел на меня с укором.
Хоть я и согласилась на это похищение, но помогать ему не собираюсь.
Пока АД возился с пакетами, я рассматривала кухню. Совмещённая с гостиной и столовой, современная, чистая, жалюзи на окнах. Скудный зимний свет заползает внутрь, выливаясь на деревянный пол. Из мебели - обеденный стол и диван, лаконичное убранство. Дом закоренелого холостяка.
Посреди гостиной - самая настоящая печка в лучших традициях русских сказок.
АД следил за моим взглядом.
- Дом отапливается, но я люблю открытый огонь.
Охотно верю: АД из тех мужчин, которые с удовольствием играют с огнём.
Будь на моём месте вежливый человек, похвалил бы дом или хотя бы печку, но в наших с АДом отношениях вежливость неуместна. Поэтому я просто пожимаю плечами.
Я не собираюсь хвалить его дом, да и вообще не напрашивалась в гости. Я поехала с ним, потому что он не оставил мне выбора.
Ладно, не буду врать, выбор у меня был. Я могла убежать к соседям, могла всерьёз воспротивиться и позвать на помощь. Могла заорать на весь супермаркет.
Я поехала с АДом добровольно, потому что мне негде жить. Моя прошлая жизнь вытолкнула меня на леденящий холод, а новая жизнь отказывается открывать двери.
Так что никто меня не похищал, не в этот раз. Наоборот, мне нужно именно такое Событие с большой буквы. Неожиданный поворот, смена обстоятельств. Без этой встряски, боюсь, я бы так и не слезла с дивана.
А теперь я на бандитской даче, в заснеженном пригороде, наедине с мужчиной по прозвищу АД, который однажды, миллион событий назад, пригвоздил меня к полу одним осязаемым взглядом. Тогда, в лифте он сказал, что я в безопасности. А теперь… Почему он привёз меня в заснеженный посёлок? Чтобы спрятать от Седова?
У меня дачи нет и не было, мы с родителями жили небогато. Всего хватало, но без излишеств. Нам незачем было скрываться за кирпичными заборами в полтора роста высотой. В нашем городке не ожидалось нашествия викингов, да и маньяки типа Седова тоже не водились.
Разложив продукты, АД ушёл за дровами.
- Выбери себе комнату и распакуй вещи, - приказал, оглядываясь.
Забавно, когда тебе приказывают. Я бы накричала на него, но мне лень. Интересно наблюдать за ним, таким незнакомым и непонятным. Таким донельзя уверенным, что он сможет взять мою жизнь под контроль.
Возникает чувство, что моё общество ему в тягость. АД вздыхает после каждой фразы, выдавливает слова с усилием, как зубную пасту в конце тюбика. Для меня его хмурая компания тоже не подарок, но, как минимум, хочется разобраться, зачем он приволок меня на дачу. Если собирается закопать в лесу, то не раньше, чем через неделю, уж очень много купили еды.
Я не стала бунтовать, поднялась наверх и выбрала спальню. Их всего три, и сразу ясно, какая из них хозяйская. В ней кровать такого размера, что с неё можно запускать космические корабли. Похоже, АД сбегал с дачи в дикой спешке: простыни и подушки разбросаны по всей спальне, только что на лампе не висят.
Я выбрала спальню подальше от его. Бросила на пол мешки с одеждой – вот и устроилась. Распаковываться не собираюсь. Одной рукой складывать вещи – умаешься, да я и не планирую задерживаться на так называемой даче АДа. В АДу, короче.
- Эй! Ты дома?
Женский голос.
Ну вот, началось. Дачные девочки услышали о возвращении классического плохого парня и прибежали за ним охотиться. Сижу тихо, не шуршу мешками, вдруг обойдётся? Девицы залезут прямо к нему в постель и будут тихо лежать, ждать клиента.
Откуда во мне столько злобы?
- Эй! Адик! Ты наверху?
Адик! С ума сойти можно.
- Я слышала, как ты шуршишь. Не заставляй меня подниматься наверх с ребёнком!
А вот и так называемый соседский ребёнок. Пришёл вместе с мамашей навестить «Адика».
Вздохнув, я вышла к лестнице и остановилась на верхней ступени. Снизу на меня смотрела миловидная женщина с ребёнком на руках. Упитанный, забавный, как раз подходит под шесть месяцев.
- Ой, это ты! – женщина поправила выбившиеся из-под шапки светлые волосы и стряхнула снег с сапог. – Ты – Лера, девушка, которая болеет, да?
Девушка, которая болеет. Ну и прозвище, похуже, чем АД.
- Да.
- Извини, что помешала. Я – Женя. А где АД?
- Вышел за дровами.
- Столько снега намело, что еле дошла. Он бутылочку купил?
- Да.
Нехотя спускаюсь вниз, стараясь не встречаться с женщиной взглядом. Я – девушка, которая болеет, мне всё дозволено. На таких, как я, не смотрят в упор.
- Будь добра, подержи Гришку, пока я сниму дублёнку.
Женя пытается всучить мне малыша, а я в ужасе отступаю. Не удержу одной левой. Не удержу! Нет!
- Нееет… - растягиваю слово, выстреливая истерическими нотками. Спотыкаюсь и плюхаюсь на диван, глядя в голубые детские глаза.
- Не приставай к Лере! – морозный окрик АДа из дверей. Даже ребёнок вздрагивает от гнева в его голосе.
- Я… Да я не знала… не сообразила… - пытается оправдаться Женя, как и я, оглушённая резким вторжением АДа и его криком.
- Всё в порядке, - неловко извиняюсь я. Мне стыдно перед Женей. Ведь я могла нормально сказать, что боюсь не удержать ребёнка одной рукой, а вместо этого меня переклинило. Аж на диван свалилась.
АД бросает на пол охапку дров, скидывает куртку и пытается согреть руки дыханием.
- У Леры болит рука, - говорит чуть мягче и виновато косится на испуганного ребёнка.
- Извини, Лера! – Женя отдаёт мальчика АДу и снимает дублёнку, открывая взгляду приятные округлости, сохранившиеся после родов. – Целый день наедине с Гришкой, аж мозги набекрень. Не соображаю, что делаю. Посижу с вами хоть часок, а то с ребёнком всё «сю-сю» да «хи-хи», и я скоро разучусь говорить по-человечески.
АД смотрит на меня, словно спрашивает разрешения. Он и вправду ненормальный. Дом его, знакомая его, я-то тут при чём? Как будто я заставлю их выгнать! С какой стати? Пусть они остаются, а вот я уйду. Мне не до общения.
- Приятно было познакомиться.
Выдавив улыбку, я поднимаюсь наверх.
Какого, спрашивается, чёрта он привёз меня на дачу? Прикопает где-нибудь под сосной, чтобы не мучилась?
За окном – занесённые снегом дома, заборы и глухой лес. Тоже мне, дачи. Мужики собираются на выходных, пьют пиво и меряются высотой забора, вот тебе и дача.
Что я здесь делаю?
Только если… а вдруг Седов действительно задумал очередную месть, и АД решил меня спрятать?
От этой мысли закружилась голова. Та «операция» на складе, её не забыть. Иногда ночью просыпаюсь на импровизированном операционном столе и вижу над собой карие глаза моего мучителя над маской. После этого уже не заснуть. Купаюсь в холодном поту и до боли прикусываю губу, чтобы не закричать.
Любое напоминание о прошлом отзывается во всём теле спазмом паники.
В комнате делать нечего, поэтому я забираюсь в постель. Закутываюсь с головой и стараюсь ни о чём не думать.
Снизу раздаются тихие голоса, звон посуды, детское хныканье. Батарея булькает теплом, и я постепенно отогреваюсь. Сон не приходит, но общаться с чужими людьми не хочется.
Что я делаю на даче незнакомого мужчины?
Торопливый стук, и АД появляется в дверях, не дожидаясь моего «Войдите». Осматривает комнату и, заметив мешки с одеждой, недовольно поджимает губы.
- Ты не распаковалась.
Молчу.
- Пойдём готовить еду, Лера.
Не двигаюсь.
- Лера, это не вопрос. Поднимайся! - АД сдёргивает одеяло и подаёт мне руку. - Быстро!
Поднимает меня с кровати и подталкивает к двери.
Наверное, мне хотелось, чтобы он за мной пришёл. Чтобы выдернул из постели и из заточения в себе и заставил бороться. Я не хочу быть слабой и нуждающейся, но я не знаю, как выпустить из себя боль. «Болепускание» вместо кровопускания. Не могу избавиться от отчаяния.
А больше всего я боюсь узнать, что останется после того, как боль уйдёт. Боюсь встречи с пустотой.
Мы толкаемся на кухне. Втроём. Малыш лежит на диване, окружённом баррикадой из стульев. Женя режет салат, АД пьёт пиво. Отличное разделение труда.
- Ты голодная? – спрашивает Женя. Говорит приветливо, но не улыбается. Она почти совсем не улыбается, даже когда разговаривает с сыном.
- Нет, спасибо, - отвечаю тихо.
Я не знаю, что делать на кухне, мне здесь не место. Медленно отступаю к холодильнику, прижимая больную руку к груди. Трусь лопатками о холодную поверхность и смотрю под ноги.
- Лера голодная, - говорит АД между глотков. – За весь день съела один бутерброд.
- Неправда, - возражаю из вредности.
- Что ты ела?
- Не твоё дело, АД.
Я веду себя, как ребёнок. Гриша – и то более уравновешенный.
Тут же смущённо смотрю на Женю, но она не обращает внимания на мою грубость.
- Поможешь мне, Лер? – Суёт мне в левую руку пачку куриных грудок. – Сполосни и положи на сковородку. Потушим в соусе со специями, а потом добавим рис. Подойдёт?
Голодное урчание в животе выдаёт меня с головой. Но никто не смеётся, даже не улыбается.
Только ребёнок гулит на диване, лёжа на животе распластанным лягушонком. Пытается ползти, хватается пальцами за пелёнку и пускает пузыри. Упорный, мне бы у него поучиться.
«Сполосни и положи на сковородку».
Кладу упаковку на разделочную доску, протыкаю пальцем плёнку и достаю куриную грудку. Тут же жалею, что не включила воду, потому что теперь рука грязная. Кладу грудку обратно, сдавливаю ручку крана между предплечьем и гипсом и пытаюсь повернуть.
АД ставит пиво около раковины и прислоняется к моей спине. Медленно, слишком медленно, чтобы это было всего лишь попыткой помочь. Обхватывает левое предплечье и гипс на больной руке. Стоит, прижавшись, повторяя мою позу. В кухне слишком тесно, слишком жарко. Слишком много мужчины за моей спиной. Он просто помогает включить воду, но в моей голове этот момент прокручивается, как замедленный кадр, и я не могу вырваться из странного оцепенения. Как в лифте. Женя щебечет что-то по поводу пользы имбиря, не замечая странной сцены за её спиной. АД включает воду, проверяет температуру и моет мою здоровую руку.
В этот момент Женя оборачивается и вскрикивает, и я тут же заливаюсь краской. Пытаюсь вырваться, но только ближе прижимаюсь к АДу.
- Прости меня, Лера! – причитает Женя. – Не знаю, что у меня с головой. Тебе не справиться одной рукой, а я, дура, всучила тебе курицу.
- Ничего страшного, - отвечает АД в мои волосы. – Я помогу Лере, а ты займись рисом.
Женя продолжает извиняться, а я мечусь из стороны в сторону, вырываясь из рук АДа.
- Не дёргайся! – ругается он и выпускает меня на свободу. – Лучше налей на сковороду масла.
Я выбираю глубокую сковороду, наливаю масло и слежу за мужчиной, которого не знаю. Совершенно не знаю. Подпускаю слишком близко к себе, повинуясь инстинктам, которых раньше не замечала. Доверия между нами нет и быть не может. Но есть глубокое, ноющее чувство, толкающее меня к АДу. Его легко спутать с влечением, но дело не в сексе. Хотя… Нет, это другое. Инстинкт выживания. Уверенность, что АД знает путь к моему спасению и подскажет мне, как выжить. Как пройти через пустоту и пробудить в себе жизнь.
***
Мы обедаем молча, и только ребёнок разбавляет тишину. С чужими людьми легче, они меня не знают. Они понятия не имеют, какой я была, какой могла стать. Им не известны обещания моего прошлого и блеск талантливого будущего.
После обеда мы убираем со стола, все вместе. Потом Женя садится на диван, берёт ребёнка на руки и следит за АДом. Тот решительно указывает мне на стул.
- Сядь, Лера.
Я неохотно подчиняюсь, и теперь Женя следит за нами обоими, словно предвидя неизбежную схватку. АД небрежно кидает на стол списки упражнений и достаёт пакет с игрушками.
- Делай упражнения!
- Отстань от меня!
АД ловит меня у лестницы. За последние недели я отощала, и он с лёгкостью удерживает меня одной рукой.
- Давай не будем драться при Жене.
- Тогда отпусти меня.
- Нет.
Тащит меня обратно, насильно усаживает за стол и вываливает передо мной содержимое пакета. Женя удивлённо разглядывает предметы, особенно резиновую косточку.
АД тыкает пальцем в первое упражнение, и я недовольно кошусь на Женю.
- Обязательно это делать при свидетелях?
- Обязательно, потому что я тебе не доверяю. Завтра мне надо подъехать на работу, и Женя за тобой проследит.
- За мной не надо следить! – я пытаюсь улизнуть, но тяжёлая рука опускается на моё плечо. АД суёт мне в руки массажный крем и отходит в сторону.
- А собачья косточка зачем? – не выдерживает Женя, и я фыркаю.
- Это – вклад доктора АДа в лечебную гимнастику.
Не успела закончить фразу, как сжалась от стыда. АД пытается помочь, хотя и неумело, а я надсмехаюсь.
- Не хочешь, чтобы я вмешивался, тогда действуй сама. Не сиди, не жалей себя, а действуй, - глухо выдал АД и отвернулся. Судя по напряжённым мышцам спины, мнимое спокойствие стоило ему огромных усилий.
Растираю искалеченные пальцы, осторожно массирую суставы. Слёзы переливаются через края век и капают на руки, смешиваясь с массажным кремом.
АД отходит к окну, а Женя не сводит с меня глаз. Даже ребёнок затих. Смотрит на мои игрушки широко распахнутыми глазами и жуёт нижнюю губу.
Пытаюсь сжать мячик. Противный писк, слабый, как я. Раз, два, три. Нет, «три» не получилось. Сжала чуть-чуть. Упущено много времени, ведь я фактически отказалась от правой руки.
Перебираю крохотные шарики, пытаюсь переложить из одного стакана в другой, чтобы тренировать ловкость. Стараюсь, но ничего не выходит. Пальцы не смыкаются, и я не могу подобрать шарик. Чуть сгибаю пальцы, придерживая гипс, - вот и всё, на что я способна(4).
Моё тело предало меня, подпустило врага, и я отказала ему в прощении. Забросила реабилитацию. А теперь мои пальцы застыли в неповиновении.
Слёзы кончились, от усилий на лбу выступил пот.
- Тебе больно? – АД подошёл ближе и заглянул мне в лицо. Отодвинув чёлку, провёл ладонью по вспотевшему лбу.
Поморщившись, я отстранилась.
АД смотрел на мою руку, на блестящие от массажного крема пальцы. От его сочувствия мне снова захотелось плакать. Как он может работать на Седова? Как??
- Если больно, остановись, Лера. Я записал тебя на приём к врачу, послезавтра в частной клинике при твоей больнице, где ты начала курс реабилитации. Если надо, можем съездить завтра. Только скажи, и я отменю встречи на работе.
Он записал меня на приём к врачу. К моему врачу. Невероятная наглость. Невероятная и немного трогательная наглость. От действий АДа, от его внимания в груди разливается тепло – гремучая смесь гнева и благодарности.
- Терпимо. До вторника доживу.
Я снова попыталась согнуть пальцы.
- Прости, Лера, но я не могу на это смотреть. - Подхватив ребёнка, Женя направилась к выходу. АД поспешил следом, прикрывая за собой дверь.
- Продолжай, Лера! – приказал на выходе.
Когда АД вернулся, уже темнело. Рука ныла так, что хотелось выть. Не помогла ни грелка, ни таблетки. Как я могла до такого опуститься? Почему позволила себе сдаться?
Сидела на диване, нянчила руку и ждала. Его, АДа. Как собака – хозяина. Чужой дом наблюдал за моей неуверенностью, давил тишиной. Я переехала в жизнь АДа, и здесь царят незнакомые правила. А в моей жизни звучали только отголоски прошлого, которые я пыталась заглушить бездействием.
Вернувшись, АД зашёл в столовую и пригляделся ко мне. Оценивал, изучал, как рентгеновский снимок.
- Одевайся, Лера, выйдем на прогулку.
- Уже темнеет.
- Мы ненадолго. Одевайся.
Мы обошли вокруг бандитского посёлка, я насчитала почти сорок домов. Машин всего десяток, большинство владельцев дач живут в городе.
- Без меня по посёлку не ходить, - приказал АД. - Поняла?
- Да.
- Завтра мне надо на работу. Постараюсь вернуться пораньше, но у меня много дел.
- Да уж как-то справлялась без тебя всю жизнь. Думаю, что и завтра не окочурюсь, - говорю бодро, с усмешкой, а сама волнуюсь. Без АДа мне нечем заполнить пустоту моих мыслей. Справлюсь ли? Или снова опущу руки и утону в жалости к себе.
- Мне нравится твой настрой. Завтра займёшься делом, не позволяй себе сидеть и кукситься. Будешь делать упражнения три раза в день. Женя придёт в одиннадцать. Не отталкивай её, займитесь чем-нибудь хоть отдалённо полезным. Кто вас, женщин, знает, чем вы заполняете время. Почитаете журналы, приготовите еду, потреплетесь.
Я не вытерпела, вспыхнула факелом. Какого дьявола он меня провоцирует?
- Отдалённо полезным?? Я – хирург, АД. Ничем «отдалённо полезным» я не занимаюсь.
Мои слова прозвучали снисходительно, со злой усмешкой. Даже изобразила кавычки обеими руками. Ничто так не управляет телом, как гнев, аж больные пальцы задвигались.
Не хочу быть такой - скандальной, злой, неблагодарной. Никогда раньше не страдала вспышками гнева. У АДа – талант вытаскивать на поверхность мои самые неприглядные качества.
АД выглядел чрезвычайно довольным моей реакцией. Значит, действительно провоцирует.
- Ты больше не хи… - начал он, но опомнился. Моргнул, остановился, пнул ногой грязный комок снега на дороге.
Давай же, АД, не стесняйся, закончи предложение. «Ты больше не хирург». Ведь ты читал копию моей медкарты.
- Сейчас ты не хирург, Лера.
Он никогда не узнает, как ранили меня его несказанные слова. Каким холодом обдали. «Ты больше не хирург». Некоторые вещи нельзя говорить равнодушно, даже если они – чистая правда.
АД жесток. Очень. Режет, как… Режет, как хирург.
Говорят, на правду не обижаются. Вот и я стою и не обижаюсь, совсем. До слёз не обижаюсь.
- Утром сделаешь упражнения при Жене, вечером – вместе со мной, а днём занимайся сама. Гриша спит после обеда, поэтому Женя вернётся к себе. Если заподозрю, что ты отлыниваешь, заставлю ходить к ней домой.
Остановившись у кирпичного забора, я покрутила пальцем у виска.
- Ты вообще хоть слышал о правах человека? Ты ненормальный, АД. Я не ребёнок, чтобы принуждать меня жить по расписанию и следить за каждым шагом.
- Докажи, что можешь сама о себе позаботиться, и тогда я тебя отпущу.
- Отпустишь??? Я добровольно с тобой поехала и могу вернуться в город в любую минуту.
- Вперёд! – АД махнул рукой в сторону заснеженного леса.
Снег скрипел зимней свежестью, промораживая подошвы. За городом намного холоднее и приятнее, чем дома.
Наверное, я не хочу уезжать. АД сделал мне больно, но он же и разбудил меня, вырвал из абсолютного пустого отчаяния.
- Мне следует тебя поблагодарить, АД. Ты по-своему обо мне заботишься. Понимаю, что ты просто подтираешь следы за Седовым, но всё равно спасибо.
- Не усложняй, Лера. Всё очень просто. Ты готовишь еду, общаешься с Женей и делаешь упражнения. Через день я вожу тебя в клинику на осмотр и реабилитацию. Как только я решу, что тебя можно отпустить, наши пути разойдутся. Навсегда. Никаких «спасибо», никакой дружбы семьями, никаких открыток на Новый год.
- Зачем это тебе?
- Считай это моей причудой.
Мы подошли к дому. Внедорожник припорошило свежим снегом, и только «дворники» выделялись на белом фоне удивлёнными полосами бровей.
- Не презирай меня, ладно?
Я удивилась своим словам больше, чем АД. Мне же наплевать, что он обо мне думает, так с чего вдруг забеспокоилась?
Стряхнув снег, АД скинул куртку и зажёг свет. У него действительно красивый дом. Внутри – сосновые балки, тепло, уютно. По внешнему виду и не догадаешься, как хорошо внутри. Может, когда-нибудь скажу АДу, что мне нравится его дача, но не сейчас.
- Я не знала, как справиться с кошмаром. Я потерялась, но ты не думай, я выкарабкаюсь. Обязательно что-нибудь придумаю.
- Не надо ничего придумывать, Лера. – Забрав моё пальто, АД стряхнул снежинки и повесил его у печки. – Вообще не думай, лучше занимайся делом. Утром готовь завтрак и ешь. Плотно. Потом можешь погулять по саду, но за ворота не выходи. В одиннадцать придёт Женя, тогда сделаешь упражнения. Потом приготовите обед. Когда Женя отнесёт Гришу домой, ты снова займёшься упражнениями. Как закончишь, сделаешь ужин, и к тому времени я вернусь. У тебя не останется времени думать. Не думай, Лера. Вообще.
Неплохой совет.
Даже отличный. Почему АД не появился раньше? Почему сразу не научил меня не думать?
Остановившись в дверях, я наблюдала, как АД подбрасывает дрова в печку. Чугунная кочерга в сильной руке, зола на джинсах. Хочется подойти и отряхнуть. Или сесть рядом и сказать…
Что? Спасибо?
Как выразить, что я чувствую? Весь день бунтовала, злилась, но ведь он добился своего. Разбудил меня. Уже сделал для меня очень многое, а я позволила ему, пошла на поводу, ощущая на языке смесь благодарности и негодования.
- Сегодняшний день стал для меня большой неожиданностью. В хорошем смысле.
АД резко обернулся, словно услышав в моих словах угрозу.
- Не придумывай. Не анализируй.
Знать бы, как. Научиться бы жить, не думая.
После душа я расчесала волосы, впервые за этот день. Длиной чуть ниже плеч, они тут же закрутились благодарными каштановыми кудряшками. Синяки под глазами – жуть. Красота неописуемая. В глазах – тоска. С чего взрослый мужик со мной носится, не знаю. Очищает свою карму, небось, уж точно не из-за моей неписанной (читай – несуществующей) красоты.
У меня было двое мужчин. Первый – однокурсник. Отличный парень, умный, целеустремлённый. Мы быстро нашли общий язык и с самого начала знали срок годности наших отношений. Нас ждали разные больницы, разные города. Невероятной любви между нами не было, скорее, качественная дружба с довеском секса. Второй парень – один из местных хирургов, мы встречались в первый год ординатуры. Ничего серьёзного, но мы друг друга понимали, а это многого стоит. Когда ты проживаешь жизнь в больничных стенах, хочется сделать её похожей на настоящую. А потом он уехал в другой город заведовать кафедрой. Я искренне за него радовалась. Прощаться мы не стали. Мы хирурги, понимаете?
А я больше не хирург, и я не узнаю своё отражение. Зеркало настаивает, что я стала другой. Тени под глазами и сухость губ - они не от дежурств и не от переживаний за больных. Карие глаза выцвели от боли. Бледная кожа кажется чужой. Намёк на веснушки на плечах удивляет, потому что в моей жизни нет солнца. Снова смотрю на лицо и замечаю морщины. Горькие – у рта, усталые – на лбу. Случившееся состарило меня, выбило из меня жизнь, ту самую, которая, по мнению АДа, ещё совсем недавно переливалась через край.
Что он видит, когда смотрит на меня?
Женщину или жертву?
У меня появилось время разглядывать себя в зеркало, и это плохо.
- Ты там заснула?! – ругается АД из-за двери. – Сколько можно мыться?
Выхожу и останавливаюсь в тёмном коридоре. За моей спиной – свет, клубы пара вырываются наружу, смягчая тьму. Мы с АДом словно герои фантастического фильма, стоящие около космического корабля. Сюрреализм. АД спускается взглядом по моему телу, задерживаясь на самых невинных его частях. Обнажённых ключицах над плотно замотанным полотенцем, бледной коже предплечья. Гладит взглядом запястье, и я поневоле поднимаю здоровую руку, приближая к его лицу. Больную руку прячу за спиной.
И в этот нереальный момент я тянусь к его губам, неожиданно для самой себя.
Хотя почему неожиданно? АД разбудил меня, и вот – я проснулась. Получите и распишитесь.
Если он поцелует меня, если я почувствую его ответ, значит, я реальна. Я кому-то нужна. Я существую и смогу однажды построить из себя что-то новое и цельное.
АД взял меня под свою опеку, по-другому и не скажешь.
Слабость тянется к силе.
Тьма моей души - к его свету.
А если учесть мою прошлую реакцию на близость АДа, то в моём порыве уж точно нет ничего неожиданного.
Провожу сомкнутыми губами по его подбородку, по нижней губе, потом примеряюсь к верхней. Сухая кожа цепляется за его губы, тянет, и я прижимаюсь сильнее. Неуверенно подаюсь вперёд всем телом, предлагая себя. Его выдох щекочет кожу.
АД не отвечает на поцелуй. Наоборот, отодвигается и неодобрительно поджимает губы. С трудом сдерживается, чтобы не оттолкнуть меня. Ещё бы, я только что видела себя в зеркале. Привидения – и те дадут мне фору.
Всё равно, что выйти к АДу с плакатом: «Пожалуйста, переспи со мной из жалости». Молодец, Лера, дожила!
Вспоминаю нашу встречу в лифте, его пальцы, бегущие по голени. Ладонь, гладящую кожу через тонкий капрон. Его присутствие, его силу, которые смели меня с ног. Тогда я была другой – счастливой, цельной. Интересной. Достойной мужского внимания. По словам АДа, моя энергия переливалась через край. А теперь я всего лишь шелуха.
АД отстраняется и прижимает пальцы к моим губам. Решительно, без грамма нежности. Создаёт между нами преграду.
- Я привёз тебя в мой дом не для того, чтобы с тобой спать.
Он говорит это категорически. Финально.
Меня захлёстывает обида, хотя и непонятно, почему. Минуту назад я вообще не думала об АДе. Смотрелась в зеркало и чувствовала себя уязвимой. Можно сказать, что он попался под руку, и я сдалась внезапному порыву в попытке почувствовать себя живой. Предложила себя, а он отказался.
Всё равно обидно. Между нами витает странное притяжение, имени которому не подобрать. Зачем он взял меня к себе? Что случилось в больничном лифте или сегодня на кухне? Неужели это всего лишь моя фантазия, и АД просто подтирает следы за Седовым?
АДа винить трудно. Представляю, какие дамочки его окружают. Я для него как питомец, вызывающий жалость. Хромой котёнок, которого он приволок в дом и прячет от родителей. Только прячет он меня от Седова. И от самой себя.
Обижаться не за что. АД честен со мной, и это не может не радовать. Мужчинам отказывают постоянно, и это считается нормой. А если мужчина отказывает женщине – от прозвищ не отмоется. А ведь из нас двоих именно АДу предстояла самая активная часть работы. И если я не устраиваю его, как женщина… На правду не обижаются.
Улыбаюсь АДу со всей искренностью, на которую способна полуголая женщина, которой только что отказали. Пытаюсь восстановить подобие нейтралитета.
- Спокойной ночи, Андрей.
- Меня зовут АД, Лера. Не питай глупых иллюзий, я заработал это прозвище. У меня адский характер и адская жизнь. От того, что мы с тобой переспим, ничего не изменится.
Изменится.
Обязательно изменится.
Например, я получу объяснение тому, что между нами происходит. Зачем он забрал меня к себе, какая ему разница, жива я или нет.
Точно изменится.
Уже изменилось, когда мы встретились в лифте. Изменилось, когда он привёз меня на дачу. Когда взял на себя право управлять моей жизнью. Изменилось прямо сейчас, когда я коснулась его губ. Дело не в романтике, а в том, что его уверенность держит меня на плаву.
До сегодняшнего дня я не хотела плавать, я собиралась утонуть.
Но АД пытается меня вернуть. Он заставляет меня жить. Понемногу, от завтрака до обеда, разминать застывшие пальцы, массируя в них теплящуюся жизнь. Разгонять тёмные мысли и просто смотреть на сегодняшний день. Никуда больше.
Это очень сильно, не каждый на такое решится.
Становясь врачом, ты с самого начала знаешь, что тебе дана лицензия спасать жизни. Нести ответственность настолько громоздкую, что ноют плечи. Помогать другим становится привычкой, потребностью, порой зависимостью. Ты знаешь, как это делать, тебя учат. Для этого имеются учебники и пособия.
АД забрал меня по наитию, назвал это причудой. Всего за один день смог выбить меня из колеи, ведущей к саморазрушению. Без учебников и лицензий он держит меня на плаву. Лечит меня по собственному рецепту. Порой грубый и совершенно нелогичный, но сегодня его метод сработал. Расшатал меня, разбудил, а это – начало. Многие старались, но метод АДа – единственное, что смогло сдвинуть меня с места.
А это значит, что он прав, - нам лучше не прикасаться друг к другу.
Я закрылась в спальне. Прислушивалась к звукам в коридоре, словно они могли выдать мне мысли АДа. Сейчас щёлкнет замок ванной, АД включит душ, и я засну под успокаивающий шум воды. Почему он так долго возится? Почему в коридоре так тихо?
Подкрадываюсь к двери и напрягаю слух. АД мог уйти в свою комнату, мог спуститься вниз, чтобы запить моё непристойное предложение пивом. Но в доме слишком тихо. Он уехал? Не могу справиться с любопытством и бесшумно приоткрываю дверь.
АД не сдвинулся с места. Его пальцы касаются губ – там, где совсем недавно прижимались мои. Гладят. Нахмурившись, он проводит языком по нижней губе, пробуя на вкус след моего поцелуя.
Заметив меня, АД отдёргивает руку и, выругавшись, захлопывает за собой дверь ванной.
В горле нарастает снежный ком, словно катится с горы. Не я одна озадачена нашим странным притяжением. АД тоже сбит с толку. Когда мы встретились в лифте, он вёл себя странно, как и я. Его попытка спасти меня от Седова - это вообще разрыв шаблона. А теперь… Мы оба пытаемся разобраться в этой тяге. В ней есть опасность, зацепка, от которой не отделаешься. В ней скрыто то, что однажды меня ранит. Сильно.
------------
4 – Упоминаются некоторые из упражнений, приведённых на сайте http://travmaorto.ru/47.html. Аспекты лечения упоминаются строго в литературных целях и не являются рекомендацией.