Глава 7

Тяжелое и душное, как парчовое одеяло, наброшенное на голову лето в столице вступило в свои права. Воздух застыл, даже цикады, обычно оглушающие своим стрекотом в бамбуковой роще, смолкли, словно придавленные невидимой ладонью неба.

Работа над Павильоном Тысячи Осеней перешла из стадии чертежей в стадию «большого дерева». Двор нашей усадьбы превратился в поле битвы, где единственным оружием были топоры и пилы.

Мы готовили доугуны — систему, которая должна была держать крышу без единого гвоздя. Это была ювелирная работа в гигантском масштабе. Каждый шип должен был войти в паз с таким усилием, чтобы даже землетрясение не смогло их разъединить, но при этом дерево должно «дышать».

Я стояла по колено в стружке, держа в руках мерную рейку. Пот заливал глаза, соленая влага щипала кожу под тугой повязкой на груди. Дышать было нечем. Небо над головой налилось свинцовой синевой, тучи скручивались в тугие узлы, напоминая разгневанных драконов.

— Давление падает, — заметил Хань Шуо.

Он стоял рядом, проверяя отвесом вертикаль главной колонны. На нем была лишь нижняя белая рубаха, рукава закатаны до локтей. Волосы он убрал в высокий хвост, чтобы не мешали. Даже в этой духоте, от которой слуги падали в обморок, он оставался сухим и холодным, словно сделанным из нефрита.

— Будет гроза, Мастер, — тихо сказала я, с опаской поглядывая на чернеющий горизонт.

— Пусть будет, — он не оторвался от отвеса. — Дереву полезно умыться перед сборкой. Влага покажет скрытые трещины.

Но я знала, что это будет не просто дождь. Воздух пах металлом и серой — запахом небесного гнева.

В детстве, когда я была совсем маленькой, в старый дуб у нашего дома ударила молния. Я тогда сидела на крыльце. Я помню этот ослепительный белый свет, от которого исчезли все тени, и звук, от которого, казалось, треснул сам мир. Дерево раскололось надвое, и горящая ветвь рухнула в шаге от меня. С тех пор гром вызывал во мне иррациональный, животный ужас. Я знала, что я — всего лишь хрупкая человеческая оболочка, которую Небеса могут раздавить в любой момент.

— Лин И, — голос Мастера вырвал меня из воспоминаний. — Подай мне стамеску с широким лезвием.

Я метнулась к верстаку, но в этот момент небо разорвалось. Первая вспышка была беззвучной, она лишь окрасила двор в мертвенно-бледный цвет, а через мгновение ударил гром.

КРАК-БУМ! Земля дрогнула под ногами. Я выронила стамеску и та звякнула о камень. Ноги мои подкосились, и я инстинктивно присела, закрывая голову руками.

Хань Шуо обернулся и посмотрел на меня с легким недоумением.

— Ты боишься? — спросил он. — Это всего лишь электрический разряд. Столкновение горячего и холодного потоков ци.

— Простите, Мастер... — прошептала я, пытаясь встать, но колени дрожали предательской дробью.

— Убирай инструменты! — крикнул дядюшка Шэнь, выбегая на крыльцо. — Началось!

Небеса разверзлись. Дождь хлынул сплошной стеной воды, мгновенно превращая двор в озеро. Ветер ударил в ворота, пытаясь сорвать их с петель.

— В дом! — скомандовал Хань Шуо. — Накрывайте заготовки брезентом и в дом! Живо!

Мы метались под ливнем, спасая драгоценный кедр. Я таскала тяжелые промасленные полотна, скользила в грязи, падала, вставала. Страх отступил перед необходимостью спасти работу. Если вода пропитает пазы, дерево разбухнет, и месяцы труда пойдут прахом.

Когда последний брус был укрыт, мы, промокшие до нитки, ввалились в мастерскую. Дядюшка Шэнь тут же побежал на кухню греть воду. Остальные слуги разбежались по своим углам. Я осталась в огромном зале мастерской одна.

Снаружи бушевал хаос. Ветер выл в печной трубе, ставни грохотали, словно в них ломились демоны. Вспышки молний следовали одна за другой, выхватывая из темноты силуэты инструментов, которые в этом свете казались пыточными орудиями.

Новый удар грома был таким сильным, что с полки упала банка с клеем. Я не выдержала. Древний ужас накрыл меня с головой. Я не могла идти в свою темную, одинокую каморку, там стены давили. Здесь, в мастерской, хотя бы пахло деревом — запахом отца и защиты.

Я забралась под огромный дубовый верстак Мастера. Это было мое убежище. Здесь, в темноте, пахло стружкой и старым лаком. Я подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом в мокрые штаны.

«Я — дерево, — шептала я. — Я — корень в земле. Гром не тронет корень».

Время исчезло, был только рев бури и стук моего сердца.

— Лин И?

Голос прозвучал совсем рядом. Я вздрогнула и сжалась еще сильнее. Луч света от фонаря скользнул по полу, выхватывая из темноты мои ботинки. Хань Шуо присел на корточки, заглядывая под верстак.

Он держал в руке бумажный фонарь с нарисованными пионами. Теплый желтый свет озарил его лицо. Он уже переоделся в сухой халат цвета полыни, волосы распустил, и они серебряным водопадом падали на плечи.

— Ты что там делаешь? — в его голосе не было насмешки, только спокойное любопытство.

— Я... я ищу... — я попыталась придумать ложь, но язык не слушался. — Я прячусь, Мастер.

— От кого? Сюда забрались воры?

— От Неба, — выдохнула я. Очередной раскат грома заставил меня зажмуриться и втянуть голову в плечи. Хань Шуо помолчал и поставил фонарь на пол.

— Небо не охотится за тобой, Лин И. Ты слишком мал для его гнева. Молния бьет в самое высокое дерево в лесу, в самую гордую башню. Трава внизу в безопасности.

— Я видел, как она убила дерево, — прошептала я. — Это как... как удар мечом бога. Безжалостный.

Хань Шуо вздохнул. Шурша шелком, он сел на пол прямо там, рядом с верстаком. Он сел рядом с моим убежищем, прислонившись спиной к ножке стола вместо того, чтобы вытаскивать меня и гнать в комнату. Теперь нас разделяла лишь пустота под столешницей. Я видела его профиль в свете фонаря.

— Боги не пользуются мечами без нужды, — произнес он задумчиво, глядя на пляшущие тени. — Гром — это не гнев. Это барабаны Лэй Гуна. Он бьет в них, чтобы разбудить спящих драконов, которые приносят дождь. Без грома не будет воды, без воды не будет риса, без риса люди умрут. Ты боишься жизни, Лин И?

— Я боюсь того, чего не могу контролировать, — призналась я. — В столярном деле я знаю, что если ударить здесь, дерево расколется так. Я знаю правила. А у грозы нет правил.

Хань Шуо усмехнулся.

— Есть, просто они сложнее. Вселенная — это тоже механизм. Огромный лубань-со. Каждая звезда, каждое облако — это деталь.

Он замолчал, прислушиваясь к шуму дождя. Мне стало спокойнее от его присутствия. Его спокойствие было заразительным. Он был как скала посреди бушующего моря.

— Хочешь, я расскажу тебе историю? — вдруг спросил он. — О том, почему звезды иногда падают?

Я кивнула, хотя он не мог видеть меня в тени.

— Хочу, Мастер.

— Давно, когда горы были еще песком, на Небесах жил один Звездный Лорд. — Хань Шуо говорил медленно, его голос был низким, обволакивающим, переплетаясь с шумом дождя. — Он отвечал за построение Небесных Чертогов. Он был... сложным. Он любил прямые линии и идеальные углы и считал, что красота — это порядок.

Я подвинулась чуть ближе к краю верстака, чтобы лучше слышать.

— Другие боги смеялись над ним. Бог Вина проливал напитки на его чертежи, богиня Ветра путала его расчеты. Они говорили: «Ты слишком скучный. Жизнь должна быть кривой и веселой». Но Лорд не слушал. Он строил мосты из звездного света, которые никогда не рушились и возводил дворцы из облачного нефрита.

Хань Шуо протянул руку и осторожно поймал двумя пальцами мотылька, не повредив пыльцу на крыльях, летевшего на свет фонаря.

— Но однажды Небесный Император приказал ему построить Павильон для своей новой наложницы. И Лорд построил. Он был совершенен. Каждая колонна пела от ветра, каждая черепица сияла. Но когда Император вошел туда... он почувствовал холод.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Потому что Лорд забыл вложить в камень душу, — ответил Хань Шуо с горечью. — Он сделал стены такими гладкими, что на них не мог задержаться взгляд. Он сделал пропорции такими верными, что они пугали. Император сказал: «Этот дом мертв, как и твое сердце».

Мотылек в его пальцах затрепетал, и Мастер разжал руку, отпуская его в темноту.

— Лорд возгордился и сказал, что Император глуп и не понимает совершенства. Он сказал, что ошибка не в чертеже, а в тех, кто в нем живет. За это его сбросили вниз.

За окном сверкнула молния, но гром прозвучал уже тише и дальше. Буря уходила.

— И что стало с Лордом? — спросила я. — Он разбился?

— Он упал в грязь, — сказал Хань Шуо. — Он стал смертным и теперь чувствовал голод, холод и боль. Он ненавидел этот мир за его несовершенство. За кривые деревья, за гниль, за глупых людей. Он хотел вернуться обратно, чтобы доказать свою правоту.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В золотистом свете его глаза казались темными озерами печали.

— Но знаешь, что самое странное, Лин И?

— Что, Мастер?

— Здесь, внизу, он нашел то, чего не было на небе. Он нашел дерево, которое нужно уговаривать, глину, которая пачкает руки и ученика, который боится грома, но прячется под верстаком, а не бежит прочь.

Мое сердце пропустило удар, жар прилил к щекам.

— Может быть... — я запнулась, подбирая слова. — Может быть, Лорд просто искал не там? Может быть, совершенство не в прямой линии, а в том, как ветка тянется к солнцу? Она кривая, но живая.

Хань Шуо долго смотрел на меня. В его взгляде что-то изменилось. Лед треснул.

— Живая, — повторил он тихо. — Да, ты прав. Мертвая балка прямая, живое дерево всегда имеет изъян. И, возможно, именно изъян делает нас... нами.

Он протянул руку под верстак. Я вжалась в стенку, испугавшись, что он хочет вытащить меня, но он просто положил ладонь на пол, ладонью вверх.

— Вылезай, Лин И. Гроза ушла, драконы улетели спать.

Я медленно, на четвереньках, выбралась из своего убежища. Мои ноги затекли, спина ныла. Я села на пол рядом с ним, скрестив ноги. Мы сидели в пустой мастерской, освещенной одним фонарем. Вокруг пахло сыростью и стружкой. Между нами было расстояние вытянутой руки, но мне казалось, что мы соприкасаемся душами.

— Мастер, — спросила я шепотом, боясь разрушить этот момент. — Вы скучаете по Небу?

Он посмотрел на потолок, где в темноте прятались балки, которые мы строили.

— Раньше скучал каждый миг. Каждый вдох был мукой. А сейчас... — он перевел взгляд на меня. — Сейчас мне интересно, что получится из этого Павильона. И из тебя.

Он вдруг протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были прохладными и сухими. Он провел большим пальцем по моей скуле, стирая пятно сажи.

— Ты весь чумазый, — сказал он, и в его голосе прозвучала нотка тепла, от которой у меня внутри все перевернулось. — И дрожишь, как мокрый воробей.

Я замерла, не дыша. Его прикосновение было... как искра, зажигающая очаг.

— Иди спать, — он убрал руку так же внезапно, как и коснулся. Встал и отряхнул халат. Магия момента рассеялась, но след остался. — Завтра мы начинаем поднимать каркас. Мне нужны твои руки твердыми, а не трясущимися.

— Да, Мастер. — Я поднялась. Ноги слушались плохо. — Хань Шуо, — окликнула я его у двери, снова дерзко назвав по имени. Он остановился, но не обернулся. — Тот Звездный Лорд... он вернется?

— Если поймет, в чем была ошибка, — ответил он в темноту. — А может быть, он поймет, что его место не там, где идеально, а там, где он нужен.

Он ушел в свои покои. Я осталась стоять в дверях. Дождь перестал лить, только редкие капли падали с крыши, звонко ударяясь о лужи. Кап. Кап. Как отсчет нового времени.

Прижала руку к щеке, где еще чувствовалось тепло его пальцев. Я знала, что он рассказывал о себе. Он был тем изгнанным богом. И он был одинок так же, как и я, девочка, притворяющаяся мужчиной, чтобы выжить.

Две лжи, две маски, два одиночества под одной крышей. Этой ночью я спала без сновидений. Страх перед грозой ушел, на его место пришло что-то теплое, тревожное и огромное, как небо, которое я раньше боялась, а теперь хотела постичь.

Утро было ослепительным. Солнце, умытое дождем, сияло так ярко, что было больно глазам. Воздух был прозрачным и звонким, напоенным ароматами мокрой земли и цветущей акации.

Работа закипела с новой силой. Мы вышли во двор. Кедр, укрытый нами вчера, не пострадал. Он лежал, темно-красный, благородный, готовый стать скелетом дворца.

Хань Шуо был уже там. Он раздавал указания рабочим, которых наняли для черновой работы, был собран, строг и далек, как всегда. Ни следа ночной откровенности. Но когда наши взгляды встретились над чертежным столом, я увидела в его глазах едва заметную тень улыбки, предназначенную только мне.

— Лин И, — позвал он. — Бери разметку. Мы начинаем подгонку шипов.

Я подошла к нему. Теперь я не боялась стоять рядом. Мы работали плечом к плечу.

— Здесь, — он указал на узел соединения колонны и балки. — Сделай зазор толщиной в лист бумаги.

— Зачем, Мастер? — удивилась я. — Разве не должно быть плотно?

— Дерево выпило влагу ночью, — пояснил он терпеливо. — Когда солнце высушит его, оно ужмется. Если мы сделаем плотно сейчас, потом появится щель. Если сделаем зазор — оно сомкнется намертво. Нужно думать на шаг вперед и чувствовать дыхание материала.

Я кивнула, восхищаясь его мудростью. В полдень к воротам подъехала повозка с гербами Императорского дворца. Из нее вышел евнух в сером одеянии.

— Приказ Его Величества! — провозгласил он скрипучим голосом. — Мастеру Ханю надлежит явиться на праздник середины лета через три дня. Император желает видеть пример будущего Павильона. И... — евнух сверился со свитком, — ...Советник Бай настоятельно рекомендует взять с собой вашего ученика.

Хань Шуо нахмурился.

— Я не придворный шут, чтобы ходить на праздники.

— Это не приглашение, Мастер Хань. Это приказ. И Его Величество намекнул, что хочет лично увидеть того, кто придумал «золотой шов».

Евнух поклонился и удалился, оставив нас в облаке пыли. Хань Шуо медленно свернул чертеж.

— Бай не успокоится. Он хочет вытащить тебя на свет. На празднике будет много глаз. Жены, наложницы, министры. — Он повернулся ко мне и внимательно осмотрел с ног до головы. — Тебе нужен приличный наряд. Твои лохмотья не подойдут для приема у Сына Неба.

— Но у меня нет денег на шелк, Мастер.

— Я не сказал, что ты будешь его покупать. Завтра мы идем к портному. И Лин И...

— Да?

— Будь осторожен. Праздник Середины Лета — это время масок и игр, но для нас это будет хождение по лезвию меча. Если кто-то из придворных дам подойдет к тебе слишком близко...

Он не договорил, но я поняла это по своему. Женщины чувствуют женщин. Наложницы Императора — мастера интриг. Если они заподозрят неладное, меня не спасет даже Хань Шуо.

— Я буду тенью, Мастер.

— Надеюсь, — буркнул он. — А теперь за работу, пока гром не грянул снова.

Мы вернулись к бревнам, но теперь в каждом движении рубанка, в каждом ударе киянки я слышала эхо его слов: «Возможно, именно изъян делает нас нами».

Мой изъян — это моя ложь, его изъян — это его гордыня, но вместе мы строили что-то совершенное. И впервые в жизни я подумала, что, может быть, я не хочу быть великим плотником. Может быть, я просто хочу быть рядом с ним.

Эта мысль испугала меня больше, чем гром, потому что гром мог убить тело, а любовь к бессмертному, который мечтает уйти на небо, могла убить душу. Но я отогнала эту мысль, как назойливую муху, и вонзила долото в податливую плоть кедра.