Глава 11

Я вполне понимал этого человека. Он конечно не особист, тот мог быть более въедливым и жестким. Работа такая. А здесь вполне логичная заинтересованность и желание понять, откуда я взялся и почему действовал на свой страх и риск. В худшем для меня случае товарищ из особого отдела мог ждать меня в штабе полка, а скорее только в дивизии. Да, части второй и третьей полосы обороны укреплялись и были хорошо укомплектованы, но в начавшемся хаосе один полковой особист мог закопаться с головой в иных делах.

Сделал шаг вперед, замер, задумался.

— Товарищи. — Посмотрел на свою форму. — А есть какая-то сменная гимнастерка? Все же политрук красной армии, а… — Я кашлянул, давая понять, что не хорошо как-то говорить с пленным фрицем вот в таком вот виде. — И умыться бы.

Повисло короткое молчание.

— Форму найти по размеру для тебя, дело не быстрое. — Проговорил спокойно Савелий Иванович. — А время дорого. Умыться… А вон там. — Он махнул рукой. — Есть у нас бочки.

Я кивнул, быстрым шагом добрался до указанного места, рядом с импровизированным госпиталем батальона. Осматриваться было некогда, да и замаскировано хорошо. Брезент укрыт ветвями, окопан, чтобы в случае дождя не заливало. Там шла работа, слышались стоны и женский знакомый голос. Зинаида. Точно она.

Времени нет.

Бросил пару горстей воды себе в лицо. Провел рукой по волосам, сполоснулся еще, протер шею. Здесь даже нашелся приличный шмат мыла. Только вот на привычное мне хозяйственное оно не походило. Цвет отличался и торчали из него какие-то ошметки, будто опилки примешаны. Попытался взмылить. М-да… Тот еще суррогат. Но, что есть с тем и работаем.

Через полминуты я уже более чистый и опрятный возвращался к штабу для допроса. Все были внутри, а старший военфельдшер поджидал меня на подходе.

— Товарищ. — Обратился он ко мне. — Товарищ, вы бы зашли, потом. Зиночка. Товарищ санинструктор говорила про вас. Да-да… — Он посмотрел на меня задумчиво, поправил очки. — Точно про вас. О контузии.

— Да, конечно. — Я кивнул и уже собирался пройти мимо, но медик остановил меня.

— Вы, бате… — Он вздрогнул, видимо привык так ко всем, и никак на фронте не мог это в себе победить. — Вы убедите товарища капитана, пожалуйста. Его и самых тяжелых надо в госпиталь. У него… Я подозреваю у него контузию средней тяжести. Его тошнило. А он… — Врач вздохнул. — Упрямый, храбрится. И бойцы, что у нас здесь, раненые. Их в дивизию надо. А лучше в Воронеж.

Я кивнул.

Эх, старик. Сразу видно, что ты не очень хорошо понимаешь суть военной медицины и норов солдатский. Да, скорее всего все по уставу. Уверен, его он прочитал и вызубрил хорошо. Но война, когда идет вражеское наступление, все меняет, трактует свои правила. Кого-то вывезти просто не представляется возможным. Кем-то, к сожалению, приходится пожертвовать, чтобы спасти тех, кого спасти еще можно. Меньшее зло, чтоб его черти разорвали. Но иначе никак.

— Я постараюсь, товарищ старший военфельдшер. — Ответил и попытался пойти дальше.

— Спасибо, спасибо вам. Вижу… — Он явно хотел поговорить, может быть, увидел во мне человека нового, участливого, и вывалить собирался свои проблемы, о которых здесь все и так уже были наслышаны.

— Извините, допрос. — Я ответил спокойно, но четко.

— Да, да, конечно. — Медик тяжело вздохнул, сгорбился и двинулся к себе. Ворчал что-то себе под нос. Что мол спешат, спешат, молодежь.

А я наконец-то вошел в штаб.

Темноту рассеивал свет импровизированной лампы, сделанной из снаряда. Ну и через входной проем, через щели в бревнах, сбоку проникали последние лучи заходящего солнца.

Обстановка вполне обычная. Низкий потолок. Справа от входа выложенный, обмазанный глиной очаг, холодный сейчас. Справа рация и притаившийся там в темном углу радист. Стол по центру, опорные конструкции, удерживающие настил. Пеньки вместо стульев. Несколько лежанок. На одной из которых, что ближе всего к столу, разместился капитан Ермаков. Он тяжело дышал, привалился к стене. Помимо него и радиста здесь были комиссар, два бойца, стороживших пленного фрица, и еще один командир. Видимо начальник штаба. Тоже капитан судя по петлицам, нависший над картой. Мрачный, деловитый, крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти.

То, что при пленном карту не убрали со стола, говорило о сомнительных дальнейших перспективах фашиста. При врагах документами не светят обычно.

Все они уставились на меня.

— Здра…

— Вольно. — Тяжело вздохнул начальник штаба батальона. Махнул рукой на пленника. — Знаешь по ихнему?

— Немного. — Пожал я плечами, чуть лукавя. — В школе хорошо учил, но опыта то…

— Понятно. — Опять вздох. — Лучше, чем ничего. Тогда приступим.

Я подошел к допрашиваемому, мельком осмотрел. Все тот же, захваченный мной. Узнал меня, лицо исказила гримаса страха. Бойцы, что охраняли, и это было видно, испытывали к пленному сильную неприязнь, ненависть. Один аж челюстью водил, сопел. Уверен, прикажи, и они вполне мог застрелить его. И фриц это чувствовал, елозил на пеньке, импровизированном стуле, нервничая, озирался. Пот выступил на его чумазом лице. Командиры смотрели на него спокойно и холодно.

Начальник штаба подсел ближе.

— Поднимите.

Два бойца мигом выполнили приказ.

— Приступай. Нужно понять кто там против нас, каковы их цели и задачи. Сколько танков. — Вновь послышался тяжелый вздох. — Далеко ли артиллерия, что с горючим, боекомплектом. Да… Все надо. Все, что знает вытащить надо.

Я кивнул, уставился немцу в глаза. Тот попытался ответить несгибаемым арийским взглядом. Но страх переполнял его, и вся эта идея о высшем превосходстве улетучилась. Хорохорился враг буквально мгновение, опустил взгляд, плечи поникли.

— Не убивайте. — Проговорил он на своем.

— Чего он там бормочет? — Заинтересовался комиссар.

— Просит не убивать. — Я перешел на немецкий, спросил. — Имя. Фамилия?

— Не убивайте, прошу. — Губы фрица затряслись.

— Имя, фамилия, солдат?

— Франц Хубер. — У него был неизвестный мне акцент. У них же, у немцев, каждый регион по-своему говорит. С единым литературным языком все весьма сложно. Интеллигенция, офицеры, говорят на нем, но вот простые бойцы болтали так, как привыкли в своих деревушках и городках. Этот говорил немного мелодично, протяжно, в отличии от привычного мне агрессивного, топорного звучания немецкой речи, и сглаживал гласные.

— Подразделение, дивизия, полк?

— Девятая танковая дивизия, десятый мотопехотный полк. Командир дивизии генерал-майор Йоханнес Бесслер. Командир полка, полковник… Полковник Виллибальд Боровиц.

Я перевел сказанное своим, понимал что фрицпростой солдат и вряд ли много чего знает. Но надо крутить, давить, вынимать из него сведения.

— Танковые соединения?

Немец захлопал глазами.

— Я… Я пехотинец.

— Не дури. — Процедил я сквозь зубы. — Вы идете вместе. Я видел штуги.

Он опять мялся, переступал ногами.

— Говори! — Рыкнул я.

Почувствовал что бойцы, стоящие слева и справа от немца, готовы сделать с ним что-то нехорошее. И он тоже понял, посопел мгновение для вида и сломался. Раскрылся.

— Штуги не наши. — Выпалил фриц. — Да. Я видел танки, много танков. Я…

— Стоп. Как не ваши? — Его фраза была мне не понятна. — Не тараторь. Говори четко и медленно.

Он кивнул, начал рассказывать простыми словами, старался держать умеренный темп. Но его все сильнее потряхивало.

— Я таких машин у нас не видел. У нас танки. А это… Это… СС, но я не из них. Нет! — Выкрикнул. — Я не СС. Я рабочий.

Какой ты к чертям рабочий. Пролетарий хренов. Ты солдат вермахта. Армии, которая воюет с нами. Воюет так, как ни с кем. В нарушении всех договоренностей о правилах ведения войны.

В душе моей закипала злость.

При упоминании войск СС я услышал тяжелый вздох от начальника штаба, а комиссар через мгновение нервно проговорил.

— Переводи, что он там про фашистов бормочет. СС?

— Говорит, что те четыре штуга, что были на том берегу, это не их техника. Говорит, это эсэсовцы.

— Зараза. — Процедил Савелий Иванович. — Две дивизии? Против нас.

Я вновь перешел на немецкий.

— Что за дивизия? Говори.

— Я простой солдат. Я даже не немец. Я… Я австриец.

Ага. И не солдат, и не немец. Так какого черта ты здесь делаешь? В Донских степях то, а?

— Родня Гитлеру. — Процедил ему в ответ, перешел на русский. — Говорит, что из Австрии.

— Что с эсэсовцами, сколько их? Кто? — Подал голос комбат со своей лежанки. И это были действительно важные вопросы.

— Что за соединение? — Я судорожно пытался вспомнить кто шел на Воронеж летом сорок второго, но все же память моя не принадлежала историку. Тех крупиц, которыми я обладал, не хватало для полной картины. Там же и танковые части и пехотные, да еще венгры в придачу. А потом румыны подключатся, уже южнее.

— Гросдойчланд! — Выпалил он. — Еще… еще я видел на марше танки из двадцать третьей. А наши, наши говорили что и венгры где-то южнее. Я… Я простой солдат, я ничего не знаю. Я даже не ефрейтор и не унтер. Я… — На глазах его выступили слезы.

— Великая Германия. — Процедил Потапчик, видимо переводить название известной элитной дивизии ему было не нужно. — Это же те твари, что в Югославии, еще до войны… У нас они тоже отметились. Сволочи.

Только вот… Великая германия — это элитная дивизия вермахта, а не СС. Я это точно знал, читал где-то еще в той, прошлой жизни. что же этот хмырь тогда несет, про СС? Я задумался, но в целом ситуация роли не играла Великая Германия, это сила. Части, снаряженные лучшим и состав у них — отменные, опытные бойцы. А вермахт или нет, тут уже дело второе.

— Он говорит. — Я дождался пока Савелий Иванович выплеснет эмоции. — Видел еще какие-то танки. Не их и не Великой Гемании. Двадцать третья дивизия. Но он не уверен.

— Три. — Голос контуженного комбата прозвучал зло и сурово. — Три. А мы ведь второй эшелон.

А я продолжал допрос:

— Боевой путь сегодня? Потери? И почему вы атаковали пешком? Вы же… — Я вспоминал, как это на немецком. — Мотопехота.

— Мы… Мы шли во втором эшелоне. Выступили утром после артиллерии. От места, места… — Он явно пытался подобрать нужные звуки. — Сзчижры

— Чего?

— Сзрыгры

— Щигры?

Он кивнул, я переводил. Командиры в штабе вокруг все сильнее хмурилась.

— Мы шли вторым эшелоном. Наш батальон весь на колесных машинах. Не на ваннах…

— Ваннах?

— Да, Die Badewanne. — Он все больше дрожал. — Так мы называем Sonderkraftfahrzeug.

— Дальше.

— Мы шли вторым эшелоном. — Это уже было в третий раз, видимо чтобы подчеркнуть, что они по пути никого не убивали.

Ага, конечно. Второй эшелон как раз занимается зачисткой районов. А как иначе? Авангард, группа прорыва, а идущие сзади зачищают.

— Сопротивления почти не было. Может… Может где-то. Но мы почти не видели подбитых наших танков. Шли. Еще до полудня пересекли реку. Там, там поселки были и мост. А потом мы свернули с дороги направо. На юг, вроде. И по полям. А впереди, то есть. — Он сбился замолчал, засопел. — Там, куда мы шли вначале, по дороге. Там шел бой. Мы слышали, как гремит канонада. А потом дым. Тот дым, что отсюда виден. Столб.

— Дальше.

— Горючее кончалось. Думаю… Я думаю…

— Что?

— Я думаю, что мы ушли слишком далеко.

Думает он, черт.

— И? Дальше!

— А дальше нам приказали взять… Взять поселок за рекой и мост. Этот поселок. Я видел. Штуги и танки. Там… — Он попытался махнуть рукой куда-то, показать направление. Но один из охранявших его бойцов перехватил руку. Сдавил с силой, отбросил вниз. Выпалил зло с придыханием. — Но… но, не маши. А то мы тебе тут крылья — то подрежем. — Явно он хотел добавить что-то еще, но с трудом сдержался. Отбросил руку фрица зло.

— Дальше? — Я вернул немца в русло допроса.

— Дальше бой. Полк с марша… Мы устали. Но приказ есть приказ. Мы… Нас… Нас держали в тылу, а потом, после того как била артиллерия…

— Откуда здесь пушки?

— Я… Я не знаю. Я не видел.

— Состав полка?

— Моего? — Он заморгал.

— Твоего.

— Два батальона пехоты. Пушки есть, но… Но они отстали. Это я точно знаю. Слышал как ругался майор и кто-то из Великой Германии. Не видел звания. Далеко.

— Что ты еще видел?

— Я… Я видел штуги. Видел мотоциклистов. Видел танки. Много танков. Не убивайте только. Не надо. Я же все. Все сказал. Я рабочий. Я не немец, я австриец. У меня семья. — Начал он ныть.

— Перестань. — Я схватил его за плечо, тряхнул. — Говори. Какие танки?

— Я…

— Не говори, что не знаешь. — Тряхнул еще раз. — Какие танки?

— Тройки, четверки, штуги… Все новое. Старого нет. Все Великая Гемания.

— Ясно. — Вздохнул я, начал переводить наш диалог в общих чертах, а фриц бормотал себе под нос просьбы о спасении.

Лица собравшихся в штабе моих соотечественников становились с каждым словом все более и более серьезными.

— Что-то еще? — Спросил я.

— Спроси, какова цель наступления? — Проговорил со вздохом начальник штаба.

Да, вопрос логичный, только в текущей ситуации дежурный. Вон Ваську, что мне помогал и капитана тащил сюда контуженного, поймайте и спросите, какова цель любого нашего наступления? Да откуда он знает, но раз надо, то надо.

— Цель наступления?

Немец мялся, глядел по сторонам, бубнил под нос что-то уже вообще не разборчивое. Молился что ли?

— Ну⁈ — Прикрикнул я.

— Нам сказали, что сорок второй будет последним годом войны. Советы падут, Англия, оставшись в одиночестве, сдастся.

То есть то, что США уже вступили в войну эдак полгода назад, ты не в курсе? Это вам там так мозги промывают жестко или избирательная логика? Если за океаном, то их и не существует вовсе.

— А здесь? Задачи дивизии.

— Я… Я…

— Что говорили? Слухи, ну что у тебя ушей нет? — Схватил не сильно его за ухо, тряхнул.

Он не на шутку испугался и заблеял. Такой информации, конечно, доверять нельзя, но а что мы еще хотели от простого бойца.

— Дон… Говорят, что мы должны выйти к Дону.

Я повернулся, перевел.

— Увести. — Подытожил Савелий Иванович. — Смотрите, чтобы не сбежал. В дивизию пошлем, в штаб. Пусть более точно все разбирают.

Бойцы подхватили фрица под руки и повели к двери. Он уперся, выкрикнул.

— Нет! Не убивайте! Скажите им! Скажите! Нет!

— Иди. — Процедил я холодно.

Его выволокли наружу, а начальник штаба вновь вздохнув так тяжело, что казалось все бремя мира лежит на его плечах, заговорил:

— Завтра будет тяжелый день. Очень тяжелый. — Повернулся к радисту, начал диктовать сообщение. — Передавай. По данным, полученным от языка части шестой танковой дивизии и части дивизии Великая Германия, вышли…

За дверью штаба возня с пленным резко усилилась. Он заорал что-то дикое. Удалось разобрать только:

— Нет… нет… Не стреляй!

Потом хлопнул выстрел, затем второй.

Комиссар был ближе к двери чем я, выбежал первым, выхватывая пистолет. Я последовал за ним, но остался в дверном проеме.

— Что здесь происходит⁈ — Взревел он.

Но, все было понятно.

Один из бойцов сидел на земле, мотал головой, смотрел на второго. А тот, который еще в штабе выглядел сильно злым, держал винтовку дулом чуть к земле. Из нее он только что убил пленного. Фриц лежал на боку с простреленной грудью.

— Бежать хотел. — Бледный боец повернулся, уставился на нас. — Бежать, товарищ батальонный… комиссар. — Он очень сильно нервничал, дыхание участилось, руки подрагивали от напряжения.

Я понимал, что красноармеец врет. Голову могу дать на отсечение, парень толкнул своего напарника, чтобы сделать вид, будто это сделала немец. Тот опешил, заорал, но красноармеец пристрелил его без всякой жалости. Пленного.

Понимал ли это Потапчик? Думаю да, он был толковым человеком, въедливым и подмечающим мелочи.

— Красноармеец. Ты понимаешь…

— Да, товарищ батальонный комиссар. Готов понести… — Он сбился, голос его дрожал. — Он, он бежать хотел. Товарищ комиссар.

— Боец. Этот пленник был нужен. И. Он пленный! — Продолжал давить на него Савелий Иванович. — Ты понимаешь, что это трибунал?

— Понимаю, товарищ комиссар. Я… Я кровью искуплю. В первых рядах завтра, в обороне. Я готов. — Говорил сбивчиво, но я понимал, что этот парень все для себя решил. Молодой, двадцати еще нет, это точно. А в глазах не растерянность, нет. Злость еще не угасшая.

— Товарищ… — Начал было я.

— Отставить. — Процедил Потапчик. — Оружие сдать. Стрелка взять под стражу. — Это уже относилось к напарнику стрелка. — Разберемся. Выполнять.

Сидящий на земле и не очень понимающий, что произошло второй красноармеец, поднялся.

— Ты зачем? — Непонимающе проговорил он, пялясь то на немца в луже крови, то на сотоварища своего. — Ты зачем?

— А как! Как иначе! — Юнец дрогнул, уставился на него, перевел взгляд на нас с комиссаром. — Как⁈ У меня сестра… младшая… — Голос его сломался, вот-вот и расплачется.

Я не спеша двинулся к нему, смотрел в глаза.

— Боец, оружие опусти. Здесь все свои. — Шаг, второй. — Показал рукой, ладонью, медленно на землю. — Что с твоей сестрой? Что случилось?

— Что? Товарищ батальонный комиссар знает. Он же сам нам… Сам газеты. — Слезы потекли из глаз стрелка.

Я сделал еще шаг, второй.

— Говори. Что случилось, здесь же все свои?

— Свои! А он! Он! Они же! Они все! Сволочи.

Рука его дрожала, вот-вот и сделает что-то нехорошее, сорвется, пальнет в кого-то. Но я был уже рядом.

— Что с твоей сестрой? — Спросил я участливо, хотя понимал ответ. И от осознания этого на душе горько стало.

— Нет! Не отдам! Убью!

Он резко попытался вскинуть винтовку, но мне удалось достаточно близко подобраться. Рывок, и поднимаемое медленно и неумело оружие я перехватил. Выдал парню знатную оплеуху, от которой он полетел на землю. Оружие выкрутил, не пинал, не бил, просто отобрал.

А он дернулся и сжался, заревел как мальчишка.

Я отдал мосинку второму бойцу. Глаза того навыкате, стоит смотрит ни жив ни мертв. Не понимает что творится.

Сам присел возле стрелка.

— Убили… Сволочи… Убили ее… — Стонал он и ревел. Слезы лились градом, а судорога пробивала тело. — Убили… Ее… — Повторял. — Сестренку мою… Я их всех! Всех!

Сука война.

Злость накатила. К глазам подступили слезы. Такая боль, скорбь, неимоверная жалость и к нему, потерявшему родного человека, и ко всем таким же как он. Но… Но что сделаешь, если такая жизнь. Не мы их звали, они сами пришли. И одолеть, наша задача. Чтобы поток смертей остановился, чтобы дети могли спокойно играть во дворах, ходить в школу. Мы должны победить! Враг будет разбит! Победа будет за нами! И в майский день над их Рейхстагом будет реять наш алый флаг.

Положил руку на плечо бойца. Дал понять, что он не один.

— Я понимаю. — Прошептал. — Я все понимаю. Но… Но есть приказ, устав. Мы на войне.

Он подергивался, дрожал.

Подошел комиссар, уставился на нас, не знал что сказать.

— Сестра у него. — Проговорил я, ощущая гнетущую, давящую в груди боль. — Сестра.

С трудом слезы сдержал. Казалось бы, тертый калач, а чужим горем так наполнился, что сердце закололо.

— Я знаю. — Холодно проговорил Савелий Иванович. — Знаю.

На миг мы замолчали. Смотрели друг на друга. И внезапно я понял, что не будет ко мне больше вопросов. Увидел в глазах моих этот человек то, что не могло быть у шпиона или диверсанта, и у дезертира-побегушника не могло быть. Эмоции такие невозможно передать, подстроить. Поверил Потапчик мне здесь и сейчас.

Внезапно тишину нарушил дробный стук копыт и ржание. Я вскинулся.

— Под арест его. — Холодно повторил приказ Савелий Иванович замершему рядом с нами бойцу. — Что там еще за черт?

— Всадник! — Выкрикнул дозорный, сидевший наверху склона. — Сюда идет! Наш.

Минута, и взмыленный, запыхавшийся боец, слетел с еле живого скакуна на краю оврага, скатился вниз. Лошадь приняли без него, повели поить. А он, увидев нас, подбежал, отдал воинское приветствие.

— Здра… Здра… вствуйте… товарищи… — Голос его сбивался, слова давались с трудом, с придыханием. Но наконец он пришел в себя, набрал побольше воздуха в легкие. — Я из Советского, из сто девятнадцатой бригады.

— Что там? — Нахмурился комиссар.

— Связи нет. Два часа назад стали отходить.