Глава 10

Гудело довольно далеко, а значит несколько мгновений у меня есть. Все же это не привычные для меня сверхзвуковые, которые проносятся словно черти, и превращают землю, по которой приходится удар, в настоящий ад.

Вывернул из-за дома, всмотрелся в горизонт.

Бежать до воронки мне было буквально пару секунд. Как раз до той, где говорил с молодыми артиллеристами. Можно глянуть, понять сколько, чего, куда летит и стоит ли опасаться.

Черные точки в небе, много. А у нас против них ровным счетом — ни черта.

Начал считать. Из-за облачности сделать это было не легко. Вроде бы девять впереди, клином, за ними еще чуть более широким построением, вроде бы больше, десять или одиннадцать. Странно. Прищурился. А нет. Вон и прикрытие — истребители. Но их посчитать сложно,меньше профиль. Высоко.

На пикировщики не похожи, хотя… Может и путаю. Я в этом все же не силен. В мое время техника уже была иной. Но далеко идут, севернее, и явно не на нас.

— На Воронеж идут, сволочи. — Донеслось из-за спины.

Повернулся. Федор Пожидаев стоял в паре шагов, смотрел на небо, грозил им кулаком.

— Твари.

— Не на нас? — Спросил больше для порядка. Сам уже понимал ответ.

— Нет. Для нас у гансов «Муссолини» есть. Летали этим утром. — Он вздохнул. — Еще лаптежники, эти пострашнее. Завтра… Завтра утром… — Мотнул головой, сморщился. — И встретить — то этих гостей нечем.

Лаптежники, муссолини — это видимо какой-то сленг. Что-то всплывало в памяти моего прошлого я, подсказывало какие-то типы самолетов. Пикировщики. Но до чего забавные названия, хотя… Это только русский боец может назвать так с иронией машины смерти.

Я продолжал смотреть вверх на идущие севернее, мимо позиций, самолеты. Не била по ним зенитная артиллерия, не летели навстречу наши сталинские соколы. И от этого на душе становилось как-то гадко. Вот он враг. Виден, а сделать… Сделать ничего нельзя.

А лейтенант тем временем продолжал с нарастающей злостью.

— Эти сволочи… Они же… Нам же газеты раздавали два дня назад. Читал, товарищ политрук? Да как не читал, всем давали. — Слова наполнялись сталью в голосе, чего я совсем не ожидал от ротного. — Из Воронежа привезли. Батальонный наш… Товарищ батальонный комиссар собрал командиров, зачитал. Раздал, чтоб мы… — Он осекся. Слышалось, что ком в горле застрял у парня от воспоминаний.

Начал припоминать.

Да, точно. Память подсказала, и я не обрадовался тому, что вспомнил. Только зубами скрипнул.

Еще до начала наступления, в середине июня, точной даты к сожалению не знал, фрицы совершили налет на Воронеж. А там в самом центре, в саду Пионеров проходили гуляния в честь окончания учебного года. День, вроде бы затишье, решили устроить праздник.

Бомбы были сброшены. Погибли дети. Много. Десятки, сотни.

В груди что-то сжалось от холодной злобы.

— Обыкновенный фашизм. — Проговорил я, не узнав своего голоса. Он был полон стали и клокочущей ярости. Помолчал, повторил. — Обыкновенный фашизм.

— Дать бы по ним…

— Федор. Завтра пойдут танки и пехота. По ним дашь. Так дашь, чтобы знали за что мы здесь все стоим. — Я понимал этого ротного.

Злость переполняла и меня самого, но в бессильной ярости только один толк, направить ее в нужное русло. Желание не пустить эти машины бомбить наш город — отличное чувство. Там же мирные жители, там дети, женщины. А фрицам плевать. У них приказ. Это же не просто война, это война на уничтожение.

Но сделать мы с самолетами ничего не можем. Но завтра. Завтра рота должна встать насмерть. Выиграть день, несколько часов. Биться так, чтобы враг кровью умылся.

Вспомнил я того паренька в окопе, что хотел взятого мной пленного пристрелить. Понял его. Вот откуда такая злоба. Комиссар довел сведения до бойцов. Газеты раздал. А как иначе? Такое нельзя забывать. Нельзя замалчивать. И люди драться будут злее, ожесточеннее. Будут понимать, за что сражаются и с кем. Ради чего они здесь стоят и отдают свои жизни. И память будет. Память, что сильнее всего на свете. Ведь пока люди помнят, они приложат силы, чтобы не допустить повторения.

Зубы мои сдавило. В глазах поплыло. Время, из которого я попал сюда. Как же так вышло, что мы стали забывать?

Встряхнулся, пришел в себя. Я здесь, а не там. И тут у меня много работы.

— В штаб передал? — Спросил у ротного.

— Да. — Проговорил он холодно. — Передал. Толку только. Эх… Где же наши сталинские соколы? Где же, товарищ политрук?

Я повернулся к нему, понимал его чувства, эмоции. Но должен был сказать не то, что думал сам.

— Отставить. — Пресек эти упаднические мысли на корню. — Враг силен. Бьет он нас, а мы только злее становимся, товарищ Пожидаев. Мы здесь стоим на своей земле. Здесь все наша Родина. За нами Воронеж, лейтенант. — Прищурился, зло смотря ему в глаза. — Бить будем тем, что есть. Понял?

Он дрогнул, опустил глаза, кивнул.

— Враг будет разбит, Пожидаев. Победа будет за нами.

Я-то знал, что так и будет. Только цена страшная отдана за победу будет. Тяжелой поступью, оттолкнувшись от Волги, пойдем мы на Запад. Да так пойдем, что земля содрогнется. Вспомнились мне слова сержанта Поприщенко из великого фильма «Они сражались за Родину».

А ротный уставился на меня.

— Готовь оборону, Федор. Завтра надо устоять. — Я положил ему руку на плечо. — А я в штаб. Фрица допросить надо.

Он козырнул мне. Я инстинктивно ответил таким же жестом, развернулся и двинулся к лазарету, что был в овражке. Спустился. Людей здесь прибавилось. Один боец стонал сквозь зубы, плакал, то и дело срывался на хрип.

— Потерпи, потерпи миленький. Сейчас тебя в тыл отправим. — Санинструктор, та темненькая, которую я от артобстрела спас, работала. Бинтовала предплечье бледного, тяжело дышащего солдата. Зины видно не было. Хотя того бойца, что она вела от самых южных позиций вместе со мной, приметил. Сидел, все так же покачивался, но уже не выл.

И второго, что мертвых за раненых считал, тоже. Выглядел он вполне неплохо, удивленно смотрел по сторонам осоловелым взглядом, ждал своей очереди.

Работы здесь много, девушка одна явно не справлялась. Но, насколько я понимал, она только предварительно перевязывала, как и положено. Сортировала кого здесь можно оставить или вообще отпустить после медицинской помощи, а кого дальше, в зеленую зону, в батальонный лазарет. Санитары помогали с переносом. А там уже и в тыл, в госпиталь — начальство решало.

За ночь могли успеть отправить.

Потратив пару секунд и стараясь не привлекать лишнего внимания, не отвлекать от дел, я двинулся дальше по овражку. Командир роты пояснил все весьма толково, на карте показал. Сбиться сложно. По дороге встретил возвращающихся санитаров. Они козырнули мне, я ответил:

— Вольно, работайте. — Торопился сам дальше.

Шел и понимал что там наверху, на равнине, те самые брошенные побитые машины стоят. Возы. В основном слева по дороге и на обочинах. Что-то даже дымило, но я старался не обращать на это внимание. Да и в целом выбираться сейчас на открытую местность проверять работоспособность, шанс подставиться под огонь.

И вот добрался до штаба батальона. Минут пять по естественному овражку попетлял и нашел.

Укрепленный бревнами склон, замаскированная, прикрытая ветвями деревьев и маскировочной сетью позиция. Землянка, дальше накрытое брезентом пространство где лежат раненные. Здесь уже чувствовался эдакий тыл. Несколько спрятанных телег, лошадей я тоже увидел. Кухня опять же.

И люди. Дальше по оврагу трое бойцов караулили группу гражданского населения. Вместе с ними сидели несколько человек в форме, смотрели по сторонам. Охрана была настроена как-то вяло. Такое ощущение, что приставлена для порядка. Переговаривались с местными, но руки с винтовок не отпускали.

Интересно. Задержали беженцев и беглецов. Там же я приметил Бережного. Того паренька, которого встретил еще на том берегу и отправил к капитану с донесением.

Надо бы разобраться.

Но тут меня отвлекли голоса.

У входа в замаскированную землянку стояли и спорили двое. Это было единственное сооружение и ошибиться в том, что оно и есть штаб, я никак не мог. Первый в белом халате. Это был точно старший военфельдшер. Как его там? Петр Федорович, если мне не изменяла память. Зина его так назвала. Пожилой, интеллигентного вида, сухой высокий сгорбленный мужчина белом халате и сползших на нос очках. Второй, петлицы выдавали в нем батальонного комиссара. Невысокий, можно сказать вообще маленький, щуплый, приземистый. Лет тридцать с небольшим на вид. Взгляд пронизывающий, любопытный, все подмечающий. Смотрит исподлобья, словно не доверяет, но заинтересован. Интересно, почему он здесь, а не в полку? Должности пока нет?

— Вы же не понимаете… Мне нужно… Раненые…–Донеслось до моего слуха.

Интонации четко говорили, что идет спор. Точнее фельдшер пытается что-то доказать или чего-то добиться.

Я двинулся вперед, к ним. Привлек внимание своим видом. Комиссар встрепенулся, повернулся, оценил быстрым взглядом. Может он до войны ревизором работал? Или бухгалтером каким? Уж больно придирчивый взгляд этакого счетовода, у которого все по порядку должно быть. Лицо его резко стало выражать скептицизм относительно меня. Видимо со мной все было далеко не в порядке.

Ну а медик вздохнул, сделал недовольную мину и смотрел на меня как на нежеланного, отрывающего от дел гостя.

— Здравствуйте товарищ батальонный комиссар, товарищ старший военфельдшер. Политрук Вадим Иванович Морозов прибыл для проведения допроса захваченного немца. — Я вытянулся, отдал воинское приветствие.

— Вольно… — Батальонный комиссар смотрел на меня, щурился.

А действительно. Выглядел — то я как настоящий черт. За последний час, или сколько там с момента моего попадания прошло, я умудрился облазить оба берега реки на пузе, переправиться через водную преграду, подорвать мост, потом еще и в дымящийся дом влететь, а потом… В общем от всего этого моя форма одежды, мягко говоря, не выглядела чистой и свежей.

Но, где я возьму новую?

— Ты тот самый?.. — Голос комиссара был одновременно заинтересованный и напряженный. Смотрел на меня изучающе, но как-то холодно, придирчиво. — Глаза у тебя больно суровые, а молодой совсем.

— Двадцать четыре скоро. — Я постарался улыбнуться как можно более глупо.

Ситуацию я вполне понимал. Какой-то молодой политрук, не ясно откуда взявшийся в расположении части, ведущей бой. Творит странное. Взорвал мост без приказа и дальше, и дальше все по порядку. Что из моих действий уже здесь известно, а что нет пока не понятно. Но воюю я не как необстрелянный юнец. Это уж точно. Да и взгляд не скроешь. Все же за плечами — то у меня не два с небольшим десятка лет жизни, а несколько больше годков службы в разных, далеко не самых приятных, но важных местах. Службы, за которую ввиду секретности, не часто дают награды.

Улыбка на моем лице стала чуть шире. Вспомнилось из прошлой жизни.

Это мы про меж своих собирались и говорили, когда кто-то еще из сослуживцев жив был. Шутка такая была у нас, что Суворовские традиции о груди в крестах на нас не распространяются. Хотя голову в кусты прятать не привыкли.

— И как ты к нам попал — то? Товарищ политрук? — Комиссар изучал меня, а стоящий рядом медик явно начинал нервничать. Ему такой разговор не нравился и не хотелось фельдшеру присутствовать здесь. А приходилось, ведь проблему, с которой он пришел, явно не решили. Но она его очень беспокоила.

— Водитель заплутал. Неопытный. — Пожал я плечами, начиная рассказ. — Командирован в сто девятнадцатую бригаду. Она севернее. Рабочий поселок Советский, где она стоит, раньше Кшень назывался. При царях еще. — Я вздохнул. — И несознательное местное население его до сих пор так называет. Вот и… Ошибочка вышла, товарищ батальонный комиссар. А тут стрельба. Мы в кювет. Машина в хлам, водитель… — Вновь вздохнул, показывая тягость потери. — Радист, что с нами был… Очередью его срезало. А я… Легкая контузия, поэтому… Голова сама не своя. — Перевел разговор на третьего, не участвующего пока в нем человека. — Товарищ старший военфельдшер, такое же может быть? А то санинструктор…

— Да, батенька… — Он кашлянул, поправился, явно понимая, что сморозил этакий каламбур. Скорее это он мне в отцы годился, а не я ему. — Да товарищ, может. Контузия она к разным последствиям может вести. Я и говорю, капитану Ермакову…

— Удобно. — Перебил его комиссар, продолжая буравить меня взглядом. — Зачем вы?.. — Он сделал краткую паузу, явно думая, не назвать ли меня гражданином, но видимо все же не решился на такое. — Зачем же мост было взрывать?

— А как иначе? — Лицо мое показало удивленную мину. — Пришел в себя. Вокруг немцы. Идут к нему. Осмотрелся. Несколько штугов на холмах. Оборона молчит. Сориентировался по обстановке. Да и… Я же видел, что к нему от первой линии, от домишек саперы ползли.

— Саперы значит.

— Да, саперы. — Продолжал я продвигать свою версию. — Товарищ комиссар, саперы там были. Ну… или бойцы. Я за саперов их принял, потому что вещмешок они тащили. Прямо к мосту. А потом стрельба… — Вновь сделал глупое лицо. — Опять же. Гранатами я там только одну опору повредил, хоть и сильно. Я нарушил какой-то приказ?

На мгновение повисла тишина.

— Нет. Но и приказа взрывать мост не было. Мост специально был укреплен, чтобы по нему могли пройти наши танки в случае контрнаступления. А теперь… — Глаза его сузились.

— Товарищ батальонный комиссар. — Я понимал к чему он клонит. — Наших танков я не видел. Я видел немцев, идущих к переправе и их штурмовые орудия. Принял решение действовать по обстановке.

— Действовать по обстановке… — Протянул он в ответ. Глаза выражали некоторое раздражение, напряжение и недовольство.

— Я понимаю ваши опасения, товарищ батальонный комиссар. В ходе наступления эти гады часто засылают в тыл диверсантов. — Смотрел ему прямо в глаза. — Нас так учили на ускоренных курсах. Сам понимаю, почему вы меня так расспрашиваете. — Специально заменил «допрашиваете». — Документы у меня при себе, все с ними в порядке. Я их товарищу командиру батальона, капитану Семену Ермакову показывал. Кстати, как он?

— Мы тут с товарищем… — Начал было фельдшер, но комиссар глянул на него и тот счел за лучшее замолчать. А я воспользовался краткой паузой.

— Еще, товарищ батальонный комиссар. Я на том берегу у мертвого немца альбом нашел. Думаю, снимки для газеты можно использовать. Их бы как-то в тыл.

— Альбом? — Комиссар проговорил вначале задумчиво, не понимая. Мне удалось несколько выбить его из колеи уходя от темы. Но потом вскинулся. — Газета. Это же фашистов!

— Да, там фотографии… — Я скривился, показав полное отвращение.– Фотографии того, как эти твари… Они еще и улыбаются. А вокруг наши лежат. Я только мельком, когда гранаты искал. Но понял, что может сгодиться. Хоть и гадость редкостная.

Сплюнул показательно.

— И зачем эта мерзость? В газеты? — Он непонимающе смотрел на меня. В глазах нарастала злость.

— Товарищ батальонный комиссар, это же военные преступления. Свидетельства. Думаю, наше дело передать куда следует, а там… Там уже решат нужно или нет. Сжечь всегда можно.

— Разберемся.

Сбоку раздался сухой, хриплый голос.

— Савелий Иванович, да оставь ты его. Штаб ждет. — Это был уже знакомый мне капитан. Стоял в дверном проеме, покачивался. Голова перевязана. Рука упирается в стену. Шатало его прилично.

— Вы зачем встали? — Громко выпалил фельдшер, увидев такое нарушение режима. — Вы контужены, вас надо…

— Я сам решу, что мне надо. — Процедил Семен Ермаков зло. — У меня батальон. А там. — Он неуверенно махнул рукой туда. Откуда я пришел. — А там, немцы. Танки. Пехота. Кто… — Он покачнулся.

— Быстро возвращайтесь в…– Видимо фельдшер хотел сказать в кровать, но осекся. — Соблюдайте предписанные меры.

Неровный взгляд капитана устремился на меня.

— Политрук. — Усталая улыбка озарила его бледное лицо. — Спасибо… А ты оказывается еще и по-немецки?

— В школе учил. — Я вновь состроил глупую улыбку, чтобы сойти для пытающегося допросить меня и влезть в душу за простачка. — Немного понимаю. Думаю, основное смогу перевести.

— Штаб ждет. Товарищ Потапчик. Савелий Иванович, да отстань ты от человека.

Комиссар бросил на капитана холодный взгляд, но ничего не сказал. Видимо уважал этого человека и перечить не решился.

— Заходи, политрук. — Капитан коснулся свободной рукой головы. — Надо этого гада допросить.

— Допрашивай, а потом мы с тобой еще поговорим. — Это добавил холодно и сухо Савелий Иванович. — И альбом покажешь, что там у тебя.