Глава 18

Отлично стоят, гады, смеются. Их от группы гражданских отделяли сараи и хозпостройки. Опасаться нечего.

Фрицы разговаривали слишком громко и не слышали вообще ничего.

Уперся плечом в ствол дерева, положил карабин так, чтобы успеть до взрыва еще выстрелить. Давай Вадим Иванович. Давай, сделай четко.

Раз — замах.

Два — метнул.

Постарался рассчитать так, чтобы граната упала им под ноги и почти сразу же взорвалась. Минимальная задержка. Все же это не их колотушка, а наша лимонка. Нельзя дать им сделать и шагу. Отпрыгнуть.

Три — упал сам, изготовился бить.

Шлеп. Вскрик непонимания, переходящий в отчаянный вой!

Четыре — навел на дернувшегося, насторожившегося фрица у костра. Он еще ничего не понял. Спуск, выстрел, отдача.

Жаль не увидел их удивленных лиц.

Грохнуло! Фонтан грязи поднялся вверх, немцев отбросило в стороны, посекло осколками. Мотоцикл подлетел, перекувырнулся, рухнул рулем вниз в грязь, из пробитого бензобака хлынуло топливо. Миг, пламя и еще один взрыв.

Фашистов уже от первого побило так, что живыми они точно не могли остаться. А уж после второго там даже и осматривать нечего будет. Швырнувший в костер охапку книг фашист дрогнул, замер, выронил все из рук. Осел на колени, завалился на бок. Все его хрипы и стоны померкли в грохоте.

Хлопнул выстрел, второй. Мгновение и третий — уже с иной позиции. Хм. Куда бил наш снайпер? Целей для него я не видел. Видимо там в темноте были еще враги. Арьергард на дороге, четвертый мотоцикл.

Застрекотал автомат. Дальше за домами, из-за хутора. Еще хлопок и он затих. Топот, крик из темноты. Звон разбиваемого стекла. Звук вываливающегося тела, вскрик.

Я слушал все это, а сам рвался вперед к дому, где топилась печь.

— На землю! Лежать! Свои! — Орал, что есть силы. Понимал, что унтер и оставшийся с ним крепкий, импровизированный повар, сейчас из дома начнут творить дела, поливать свинцом все и вся. Зная их натуру, могут палить во все что движется, лучший вариант в сложившейся для них ситуации.

Пока бежал, на ходу передернул затвор. Вылетела гильза, новый патрон вошел в ствол.

Быстро, как только мог, я несся вперед. Пересек расстояние от позиции у корней дерева, мимо горящего мотоцикла, к тем самым хозяйственным постройкам. Вжался.

Слушать!

Крики, возня. Еще один звук разбитого стекла.

Черт! Внутри сарая громко кудахтала ошалевшая от происходящего птица. Мешала слушать. Фрицы все забрать не успели. Видимо просто не могли, не поместилось бы. Или собирались остаться здесь надолго.

Я высунулся из-за сарая, припав на колено. За краткий миг оценил ситуацию. Быстро отпрянул обратно. Кто-то грузился на мотоцикл за углом дома с печкой. Наши, то есть местные, попадали. Немцы из охраны убиты. В домах темно, никого не видать. Либо пусто, либо притаились, сволочи.

Грохнула автоматная очередь по дому с топящейся печью. За него, куда-то в район припрятанного там транспорта. Это Бережной начал действовать по ситуации, хорошо.

Пока прикрывают и подавляют, рванулся перебежками к дому с фашистами.

Хлопнул еще выстрел, далеко в темноте за домами. Ему ответил второй.

На той стороне хутора, который был мне почти не виден, шла неспешная перестрелка. Иванов, судя по темпу стрельбы, перестреливался с притаившимся там где-то фрицем. Кто кого в этой дуэли.

Помочь надо, но после.

Еще хлопки выстрелов от леса по окнам. Наши давят, действуют толково.

Добежал до избы, врезался с разгона в стену плечом. Прислушался. Тишина. Окно рядом. Но там темно. Зараза. Метнулся вдоль хаты, огибая ее. Если унтер толковый вояка, он засядет там и будет отстреливаться, откидываться гранатами, попробует держаться. Ждать подмоги.

Из дома раздался дикий вопль.

— Стой! Свинья! Стой! Убью! — Немецкий. Голос принадлежит унтеру.

Рискну.

Рука нащупала хорошее такое бревнышко, валявшееся на завалинке. Подхватил.

Метнулся к двери, потянул на себя и влетел в сенцы. Темно,пахнет домом, уютом, едой. Пригнулся, замер. Еще одна дверь. Мгновение ушло, чтобы понять на себя открывается или от себя — по петлям, блеснувшим в темноте. Заглублены! Шаг, второй. Толкнул и левой метнул полешко внутрь.

— Шайзе! — Дикий злобный рев.

Сам перекатом влетел вслед за своей пугалкой. Она возымела отличный эффект и дала мне пару столь важных мгновений. Унтер с испугу, решив что влетела граната, упал, закатился за лавку. Раздался грохот. Он прикрылся мебелью, надеясь что спасется, автомат не выпустил. Я услышал характерное металлическое бряцание.

Естественно взрыва не последовало. А вот мне удалось добежать и врезать прикладом карабина лежащему по рукам. Целил в голову, но в последний момент он начал поднимать свой шмайссер. Пришлось охладить.

— А-а-а! Взревел немец.

Откатываться ему было некуда. Стена, лавка, угол. А тут я, злой русский, долбящий прикладом куда попало из темноты. Хотя места я выбирал. Унтер нужен живым, поэтому целил по спине и конечностям. Еще удар. Еще. Наконец-то обезоружил, заставил бросить шмайсер, отбросил ногой. Он пролетел, проскрежетал по полу.

Фриц взревел и попытался рывком вцепиться мне в ноги.

Но не тут-то было. Отскочил и ударил, еще раз прямо встречным. Какой же ты живучий, гад!

— Сдавайся! — Выпалил на их наречии. — Гарантирую жизнь.

Он распластался на полу, пыхтел. Попытался перекатиться, поскольку пространства для маневра у него стало больше. Я не дал. Сократил дистанцию. Пнул хорошенько. Вновь обрушил карабин. Попал в ключицу, услышал хруст. Далее последовал нечеловеческий, совершенно лютый не то рык, не то хрип, проталкиваемый сквозь зубы. Словно дикого кабана забиваю, ей богу.

Последний рывок, но рука его подломилась, и он с воем шлепнулся на пол ничком. Тут уж я не дал ему ни малейшего шанса. Придавил коленом. Завел здоровую правую за спину. Он выл, стенал, толкался. За столь яростное сопротивление получил оплеуху, вторую.

Наконец-то фриц обмяк, задрожал всем телом. Ревел, как обиженный мальчишка от бессилия. Не мог он видимо признать поражения.

Я начал разоружать его, срывать подсумки. Мало ли, вдруг сейчас извернется и каким-то чудом гранату выхватит. Черт его знает. Лучше перестраховаться. Все это оставалось на полу. Стащил ремень, накинул на запястья.

Пока разоблачал уже переставшего отбиваться пленного, слушал.

Выстрелы прекратились. Возня в хуторе вроде бы тоже.

— Товарищ политрук! — Раздалось от двери резко и нервно. — Вы там⁈

Петров, крепкий парнишка оказался не робкого десятка, тоже пошел в атаку. Просчитал, отметил, куда я делся.

— Да! Владлен! Вяжу гада!

— Какие указания? Помощь нужна?

— Справлюсь. — Процедил я, поднимая немца на ноги. — Иванова найти, проверить куда стрелял. Кто ему отвечал. Гражданских к лесу! Трупы фрицев обыскать! И веревку найди!

— Сделаем.

Толкнул немца вперед к двери. Тот понуро двинулся.

— Не будешь дурить, больно не будет. — Проговорил на их языке.

— Обученный. — Выдал он с раздражением. Русского он не знал. — Вам всем конец. Этот год войны будет последним. Фюрер нам сказал. — Унтер бросал короткие фразы неохотно перебирая ногами. — Мы дойдем до Волги. До самой Индии! — Взревел, дернулся, но я держал крепко. Потянул руки вверх, и он согнулся вперед, захрипел.

— Давай. Вперед. — Потащил к выходу.

— Ты! — Попытался он опять что-то нести. — Кровавый комиссар. Еврей.

Это было смешно и в то же время противно. Я, конечно, не видел себя в зеркало. Но судя по фото в документах вполне себе русский парень. Толкнул его в дверь, он вновь дернулся, и я целенаправленно приложил фрица о косяк. Каждый удар лишал его воли к сопротивлению. А то уж больно резвый и дерзкий попался.

— Иди спокойно, а то сломаю что-то еще. — Процедил зло.

— Монстр!

— Поговори мне. Вы детоубийцы и насильники. А монстрами зовете нас. Вперед. Тварь.

Без всякой жалости я вытолкал его на улицу. Здесь уже хозяйничали мои бойцы. Петрова видно не было. Трубицын Васька приводил в чувства, поднимал с земли местное население. Говорил им что-то воодушевляющее. Шишкин осматривал того немца, что жег костер и получил от меня пулю. Стаскивал ремень, подсумки. Бережной со шмайсером наперевес занял позицию у угла хаты, где был я. Смотрел в темноту. Сопел.

— Вон, твои друзья валяются. И вон еще. Смотри. — Резким движением швырнул унтера на землю. — Товарищи, веревка нужна.

— Сейчас, товарищ политрук. — Выкрикнул Шишкин.

Вскочил. Подбежал и мы мигом крепко накрепко связали бледного, злого и дергающегося унтера.

— Петров и Иванов где? — Спросил я, пока пеленали этого гада.

— Так это. — Красноармеец нервничал, руки его тряслись. Видимо всплеск адреналина давал о себе знать. — Иван… Красноармеец Иванов обходил деревню, там стрельба была, и Петров к нему.

— Толково. — Я кивнул головой.

Внезапно в темноте взревел мотор. Недалеко, на краю хутора, метров может пятьдесят — семьдесят от нас. Бережной сразу же вскинул оружие, готовясь бить по врагу.

— Ты пока здесь. — Приказал Шишкину сторожить фрица. — Только не как в прошлый раз.

Он кивнул. Сам я быстро подбежал к краю хаты. Пять шагов.

— Дай глянуть. — Оттеснил Бережного, высунулся.

Всмотрелся во мрак, ни черта не видать. Зато почти сразу здесь за углом еще один мотоцикл и валяющийся рядом немец.

Во мраке мотор урчит. Не колонна, одиночка, это вряд ли фрицы.

— Петров⁈ Ты⁈ — Скрываться уже смысла не было. Мы здесь нашумели мама не горюй. Наделали дел.

— Свои! Не стреляйте! Товарищи! — Довольный голос принадлежал нашему крепышу. Приближался. — Мы тут трофеи! Трофей!

— Товарищ Бережной. Осмотреть этого немца. — Махнул рукой на валяющегося в паре метров. — Проверить мотоцикл, быстро и на край хутора. Смотреть в оба, слушать. Иванова с собой. А мы здесь. Чуть что. Давай сигнал.

— Понял. — Он кивнул, перекинул шмайсер за спину и юркнул к трупу фрица.

За хутором я наконец-то увидел силуэт приближающегося мотоцикла.

— Иванов жив⁈

— Да! Да, товарищ политрук. Он там! Там немцев обыскивает.

— Хорошо. — Это уже больше себе сказал, а не ему.

Я был уверен, что раз нашумели мы знатно, то скоро здесь окажутся враги. Если целая дивизия к ночи вышла на рубеж реки, то это ее передовой отряд. Возможно, приданный саперный батальон или какая-то еще вспомогательная сила. Но там в километре за лесом или может в двух-трех окрест, стоят замаскировавшись немецкие части. В ночи после марша в перелесках и изгибах местности, за холмами прячутся батальоны и полки — танки, мотопехота, машины. Огромная сила.

Не было веры что их здесь нет.

Услышав стрельбу, а ее в тишине ночной слыхать далеко, сюда скоро явится враг.

Быстро подбежал к Василию, налаживающему взаимоотношение с гражданскими. Хлопнул по плечу.

— Красноармеец Василий, осмотреть мотоциклы, немцев. А я здесь сам.

Он дернулся от неожиданности, кивнул, отступил и сразу же начал возиться с валяющимся рядом фрицем. Одним из охранников.

— Товарищи.

Я смотрел на собравшихся около меня людей и сердце кровью обливалось. Тяжелое зрелище. Парень лет четырнадцати лежит ничком. Над ним женщина на коленях. Мать. Слезы льются градом. Но тихо плачет, звуков почти не слышно. К боку прижалась худенькая маленькая девочка в грязном платье. Лет пять ей. Смотрит на меня огромными, круглыми глазами. Рукой вцепилась маме, а это она, точно она, в плечо. Кулачок сдавливает так сильно, как только может.

Пожилой мужчина, лет шестьдесят ему, замер над убитой женщиной. Та на боку. Платье порвано, лужа крови вокруг. Ее убили прямо здесь.

Дальше женщины, жмущиеся к ним в страхе дети — мальчишки, девчонки. И старик. Согбенный, казалось ему лет сто. Седой как лунь, трясущийся.

И все смотрят на меня. И… Такая боль в сердце моем родилась, такая печаль, злость и ярость. Как! Как же так! Почему фриц дошел до этих мест. Так далеко, так глубоко? Как же! Черт! Возьми! И почему эти люди страдают!

Вроде бы спасли мы их. Да только что сказать? Сколько таких хуторов, деревень? Скольких еще фашистская гадина убьет? Скольких не спасти? Герои мы? Да какой там. В глаза смотреть больно.

Скрипнул зубами. Собрался.

— Товарищи. Мы вас вытащим. Там за рекой. — Я махнул рукой. — Наша оборона. Есть плот. Всех заберем. Пять минут на сборы. Самое ценное. Еду дня на три, документы. Мы вас переправим, но фронт. Небезопасно. Вам нужно будет уходить на восток.

Они смотрели на меня кивали. Какая-то апатия на них напала.

— Солдат, ты скажи, а что… — Прошамкал дед. — А что… Настю ты видел?

Настю? Я миг задумался, но понял про кого он.

— Да, ранена, но жива. В лесу. Мы ее заберем. Прошу, товарищи. Мы здесь нашумели. Немцы скоро будут здесь. Надо уходить.

Люди кое как начали двигаться, озираться, собирались с мыслями. Ступор проходил. Мокрые, грязные, они понимали что остались живы. И нужно жить дальше.

— Быстрее! — Взревел я. — Собирайтесь! Немцы скоро будут здесь!

Крик подействовал. Они забегали, засуетились. Каждый рванул к своей избе за самым ценным. Даже мать, потерявшая сына, поднялась. Распрямилась, взглянула не меня. И во взгляде видел я немой вопрос — «Почему?».

Почему поздно? Почему они пришли сюда? Почему война? Почему он мертв?

И что мне было ответить? Ничего я сказать не мог.

Ситуацию спас въехавший к домам Петров.

— Гляди какой зверь, товарищи! — Выкрикнул он спрыгивая с места водителя. — А еще, коляска, пулемет!

Я отвлекся, а когда повернулся обратно, она уже быстро уходила к своему дому. Тому самому, что с печкой. Где я унтера взял.

Остались передо мной два старика, дед и прадед, как я их про себя назвал. Один просто стоял, трясся. Второй оторвался от убитой женщины, уставился на меня, стоя на коленях.

— Пулемет дашь, командир. — Проговорил он холодно и спокойно. — Я прикрою.

— Отец…

— Да я тебе в деды гожусь, парень. — Проговорил он с невероятным спокойствием в голосе. — Дай пулемет. И гранат штуки три хотя бы. Я стрелять умею. В империалистическую…

— Давай с нами. Там разберемся. — Начал было я. — Вместе…

— Там меня в тыл. Я старый, больной. Куда мне. А здесь. — Он вздохнул, поднялся, отряхнул колени, распрямился. — А здесь мне терять уже нечего. Злость силу даст. И земля. Родная. Задержу. Если и правда придут. А не придут, переправлюсь.

На щеках моих заиграли желваки. И что сказать этому добровольцу? Проигнорировал, взял время на подумать, обратился ко второму.

— Что у вас тут за хутор? Чего за бревна там в лесу?

— Так мы валили. Думали избы новые ладить. В том годе еще. По весне. Разрешение выбили, усе по закону. Весной. До войны исчо. — Он вздохнул. — Свадьбы. — Вспоминал старик прошлое с невероятной грустью в глазах. — А тут… Все это. И мужиков наших всех… Кого сразу. Кого по зиме. Вот и лежать.

— Ясно. — Следующие слова дались мне нелегко. — Старик. Хутор ваш сжечь надо. И бревна тоже.

— Как же так милок. Как же? — Он заохал.

— Фрицы придут, избы на бревна раскатают и то, что вы в лесу нарубили, заберут. Себе заберут. Переправу строить будут. Рубить долго, украсть быстро. Время им тратить некогда. А нам их держать надо. Как можно дольше, держать. Понимаешь.

Повисла тишина. Закапал, забухал по плечам крупными каплями дождь.

— Он дело говорит, Семен. — Проговорил тот, что пулемет просил. — Я помогу. Там вон еще. — Он махнул рукой. Еще один мотоцикл. Их одиннадцать было. Четыре машины.

— Одиннадцать? — Переспросил я нахмурившись.

— Да. Двух ты гранатой. Трое тут. — Он мотнул головой вокруг. — Офицер и еще двое в доме…

— Черт. — Зло выпалил я.

— Что, один удрал?

— Видимо да. Один то вон из окна прыгнул, второй унтер. Пленный сидит. И все.

— Убег. — подтвердил старик спокойно. — Значит будут гости. Дай пулемет. Я сам покажу где.

Миг раздумий и я понял, что деда мне не переубедить.

— Ладно. Сам снимешь с коляски?

— Попробую. — Он кивнул. Задумался. — Раз вы тут жечь все будете, я вон там. — Махнул рукой в сторону от хутора. — Там залягу. Там овражек. Оттуда по ним очередью дам. Ну а там. Там, как пойдет. — Улыбнулся обреченно. — Я свое пожил. А вы, вам жить. Людей наших уводи, парень.

Я кивнул.

— Мотоцикл только покажи моим.

— Хорошо.

Протянул ему руку. Он взглянул на нее, на меня. Пожал крепко, тяжело.

— Как тебя звать, старик?

— Зачем тебе? — Удивился он.

— Запомнить хочу. И другим рассказать.

Он хмыкнул.

— Никифор Савельевич, а фамилия Степкин.

— Спасибо, Никифор Савельевич.

Он ничего не ответил, повернулся и как мог быстро двинулся еще к одному дому. Видимо там где-то фрицы оставили последний свой мотоцикл. Люди от своих домов постепенно начали собираться. У кого-то был чемодан, у кого-то вещмешок за плечами или просто мешок. Кто куда мог собрать как можно быстрее, туда и запихнул вещи.

— Товарищи красноармейцы! — Обратился я к своим. — Мы взяли языка! Надо уходить! Уверен враг слышал наш бой! И явится сюда!

Мои бойцы со своих позиций смотрели, кивали.

— Хочу сказать! Местный житель, Никифор Савельевич Степкин, вызвался прикрыть наш отход. Добровольно! Запомните его! Подвиг его не должен быть забыт!

Перевел дух.

— Василий! Выводи людей! Идешь первым!

— Есть! — Красноармеец подпрыгнул, подбежал ко мне.

— Товарищи, прошу за мной.

А я продолжал раздавать приказы.

— Мы должны поджечь все! Все дома! И те штабеля бревен! Нельзя оставлять это врагу! Слить бензин, запалить все перед отходом! Оружие немцев, пригодное для боя, взять. Языка… — Задумался, самому его вести или поручить кому-то.

— А мотоцикл? Товарищ политрук! — Глаза Петрова говорили о том, что трофеи он оставлять не хочет.

— Как мы его до реки через лес, а? Красноармеец Петров?

— Тут объезд есть. — Тихо проговорил стоящий рядом седоволосый старик. — Могу показать.

Черт, а как мы его на тот берег? Плот? Ну, если переправить всех людей, а потом еще раз вернуться. Река — то не очень широкая. Я задумался на миг. Красноармейцы начали готовить поджоги.

Я повренулся вслед уходящим гражданским, которых поторапливал Василий, заметил вернувшуюся из леса девушку. Она прижалась спиной к стене дома. Смотрела на нас. Выбралась сама. Искать не надо, молодец. Уйдет вместе со своими. У нас там рану ее глянут. На сердце как-то стало ощутимо легче.

Но тут, вдали за лесом, на западе загудел мотор, второй, третий — далеко, на грани слуха.