Глава 18 · Концерт по заявкам

Коля стоял на крыльце, прислонившись к косяку, будто застыв в «режиме ожидания». На лице — как в летнем небе, высота и тишь, ни тревоги, ни любопытства, а созерцательное внимание. Но я знал, я не раз уже видел, что он умел не только ждать, но и в любую удобную секунду действовать, притом чётко и быстро.

— Чего, вызывают? — кивнул он на бумаги, которые я всё ещё держал в руках.

— Нет. Привет от Бориса Наумыча передал. И карт-бланш на работу.

— Чего на работу? — уточнил он, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая мне настороженность.

— Мандат, — поправился я, поморщившись. — Добро дали. В общем, разрешили работать так, как я умею. Без оглядки на местные порядки. И статистику нашу утвердили.

Он кивнул, а я опять поймал себя на мысли о том, что здесь, в сорок первом, каждое слово надо было взвешивать иначе. И касалось это разговоров не только с товарищами из органов, но и вообще любыми товарищами. Трудно было понимать, что язык, на котором я привык говорить, ещё не изобрели в том виде, в каком я привык к нему почти с детства. Карт-бланш… Хорошо хоть «загуглить» ему не посоветовал, что это означает.

— Ладно, — сказал Коля, отлипая от косяка. — Пойду до Лиды.

Он ушёл, а я направился в ординаторскую, где на столе уже ждали бумаги. Истории болезни, направления, отчёты, заявки на пополнение. Бумажная работа, которую я ненавидел всей душой, но которая была неизбежным злом. Её и злом-то нельзя было назвать — учёт и контроль были нужны везде и всегда, и без бумаг добиться этого было невозможно. И в клиниках, где я работал, даже после тотального перехода «в цифру», очень многое осталось на бумаге. Или дублировалось, «во избежание».

— Иван Николаевич! — дверь распахнулась, и в ординаторскую влетела Света.

Тощая военфельдшер, которая едва не отправила половину раненых в другой госпиталь, до которого путь одолели бы не все, а на первой лекции спорила со мной. Она выглядела похоже и сейчас: глаза горели, щёки раскраснелись, а в руках — кругом исписанные листы.

— Вот! — выпалила она, протягивая мне ещё бумаги, будто мне мало их было. — Списки доноров! Всех обошла, никто не отказался. Даже лежачие просили вписать! Говорят — «для доктора Николина — хоть кровь, хоть мясо сдадим».

Я взял списки, пробежал глазами. Фамилии, звания, должности, даты рождения, группы крови — теперь уже почти напротив каждого желающего. Молодцы, хорошо поработали девчонки, и сама Света молодец. Я уже хотел было похвалить её, но вдруг вспомнил утреннюю сцену во дворе. Двух водителей, обсуждавших, так скажем, тяжёлое прошлое, настоящее и будущее отечественного автопрома и одной конкретно взатой его единицы, полуторки. Того усатого, постарше, в засаленной пилотке, и второго, помоложе, бритого. С характерным оттенком кожи, а главное — склеры, белков глаз.

— А водители наши в списке есть? — спросил я.

— Конечно! — кивнула Света, и в её голосе звучала обоснованная гордость. — Все как один готовы. Товарищи Петров и Салин, вот они, внизу.

Она скользнула пальцем по столбцу с фамилиями, дойдя до нужных. Алфавитного перечня не было, наверное, вписывали людей по той же логике, по какой метало коридорами госпиталя щуплую, но инициативную и ответственную военфельдшера.

Я нашёл фамилии.

— Усатый — это Петров? — уточнил я.

— Да. А Салин — тот, что помоложе.

Тот самый, с желтоватыми склерами, с нездоровым, мягко говоря, цветом лица, который я заметил днём. Тогда мне было не до него, разговор с товарищем майором как-то не располагал к постановке диагнозов и прочей терапии. А сейчас, в тишине ординаторской, память вытянула из запасников картинку, как по учебнику: жёлтые белки глаз, жёлтоватая кожа, лёгкая заторможенность движений.

— Салина крикни, — велел я Коле, который как раз показался в приоткрытой двери. Ясное дело — совершенно случайно.

Он кивнул и пропал, и с улицы скоро раздалось:

— Серёга! Серёга, Салин! К Николину, бегом!

Желтушный появился быстро, очень, и было видно, что бег и даже ходьба в хорошем темпе давались ему с трудом — одышка, пульс явно выше нормы. Он встал у двери, вытянувшись, но непроизвольно держа локоть ближе к боку. Печень, видимо, давала о себе знать.

— Товарищ Салин, — начал я, и он выпрямился ещё сильнее. — Благодарю за проявленную сознательность и готовность к сдаче крови для нужд фронта.

— Служу Советскому Союзу! — всё ещё немного одышливо, но гордо ответил он.

— Но к сожалению принять вашу кровь госпиталь не может.

Света замерла, будто я при ней отнял клюку у нищего или, что куда страшнее, боевой орден у красноармейца. Брови взлетели вверх. Водитель хлопал ртом, и на побелевшем лице и оттенок кожи, и глаза смотрелись так, что никаких сомнений не вызывали.

— Почему⁈ — выпалила она. — Он же здоровый! Он сам сказал! У него справка есть!

— Потому что у товарища Салина — болезнь Боткина, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Печень у него не в порядке. Ты сама посмотри на него внимательно: кожа, белки глаз. Замечала?

Она задумалась. Потом медленно, нехотя кивнула.

— Замечала… но думала, что это загар. Он же много за рулём, у автомобиля, всегда под Солнцем…

— У водителей, Света, загар другой, на левой руке от плеча, если они в майках. Потому что локоть из кабины высовывают, форсят. А это не загар, это билирубин, желчный пигмент, который здоровая печень выводит, а больная — нет. И если мы перельём его кровь раненому, мы сами заразим его желтухой. Или болезнью Боткина, это одно и то же.

Она молчала, старательно обдумывая услышанное. Я прямо чувствовал, как в её голове борются два желания: помочь раненому и не навредить. И второе, кажется, побеждало. Думал и сам Салин, не успевший оскорбиться недоверием начальства.

— А что, правда можно заразиться через переливание крови? — спросил он тихо. — Я думал, кровь — она… ну, чистая. Если человек здоров.

— Если здоров — заразиться нельзя, потому что нечем. А если болен, то можно, Сергей, ещё как можно. Поэтому же мы проводим дезинфекцию, поэтому автоклавируем или кипятим инструменты, отправляем бельё на дезстанцию — для уничтожения болезнетворных микробов, бактерий и вирусов. И поэтому не будем переливать никому заражённую ими кровь. Наша задача — вернуть раненого в строй живым и здоровым. Без лишних болезней. Понимаете?

— Понимаю, — ответила Света, а Салин только кивнул. Военфельдшер вдруг вскинулась: — А остальные? Это же надо всех тогда проверить? У меня глаз намётанный, я всех знаю! Если у кого желтуха была — я вспомню!

— Вот и отлично, проверь обязательно. И если про кого что узнаешь или вспомнишь — смело вычёркивай, я подпишу. Медицинские карты у личного состава госпиталя есть?

— Есть, конечно.

— Посмотри там пометки о туберкулёзе и сифилисе. Они же как-то особо отмечаются?

— Да, — удивлённо кивнула она. — Красным карандашом, в уголке там…

— Вот и проверь. Если у кого-то есть такие отметки — тоже вычёркивай. Лучше перестраховаться сейчас, чем потом лечить раненого от того, что мы ему сами подарили. Особенно если сифилис. Так себе подарок, как считаешь?

На шутку, даже подкреплённую для наглядности улыбкой, Света не среагировала, зато понимающе хмыкнул водитель.

— А откуда вы…

— В журнале писали, давно, до войны ещё, — отмахнулся я с показной лёгкостью, как от чего-то совершенно незначительного. А сам мысленно дал себе подзатыльник: опять забыл, что здесь не знают о многих, если не всех, гемотрансфузионных инфекциях, о том, что передаётся с кровью. Что до открытия гепатитов B и C, и остальных, ещё десятилетия. Что в этом святом времени, как ни странно так говорить о сороковых годах, СПИДа нет, ВИЧ не открыт, как нет и всяких жутких тропических вирусов, не говоря уж о памятной «короне», которая так перепугала мой мир. Но мне-то это известно, и я обязан использовать эти знания.

— Поняла! — Света вытянулась, как на параде, и я вдруг подумал, что эта тощая, въедливая девчонка, которая ещё вчера бесстрашно спорила со мной, сегодня стала моим союзником. И это было хорошо и вовремя. — Сделаю, Иван Николаевич!

Она вылетела из ординаторской с той же скоростью, с какой влетела, водитель вышел немногим медленнее. А я вернулся к проклятым бумагам.

Потом в коридоре меня поймал Муртазин. Он шёл ко мне навстречу неторопливо, с видом очень ответственного человека, который собирается сказать что-то важное, но не знает, с чего начать.

— Иван Николаевич, — его голос звучал непривычно мягко. — Я хотел бы принести извинения. За ту… накладку с товарищем Яковлевым. Сами понимаете, бдительность, военное время, сигналы…

— Понимаю, товарищ старший политрук, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Слушать и наблюдать за тем, как полнотелый кирпич извиняется, кажется, было одинаково непривычно и для меня, и для него самого.

— Как прошла беседа с товарищем майором? Надеюсь, всё… конструктивно?

Ну вот, недолго музыка играла. Шёл извиняться, но с непривычки снова начал «пробивать». Ну да, ну да — кто на что учился…

— Вполне, — кивнул я, сохраняя лицо строгим, без эмоций. — Мы с Семён Трофимычем нашли общих знакомых. От одного из них он даже передал мне письмо. Привет с фронта, так сказать.

Смотреть за тем, как снова светлеет окраска кирпичной стены, меняя красный на серо-желтоватый, по-прежнему было интересно, пусть и чисто с медицинской точки зрения. Наверное, этому тоже печоночку посмотреть-пощупать не помешало бы. Новости о том, что у странного врача завелись общие знакомые с таким товарищем, явно выбили военкома из колеи и заставили спешно менять стратегию беседы и поведения. А я таких людей знал, им стратегию поменять — как ледоколу курс, быстро никак не получится.

— Что ж, — проговорил он, откашлявшись. — Очень рад, что недоразумение разрешилось. Желаю вам дальнейших успехов, Иван Николаевич. Если что-то понадобится — обращайтесь, всегда рад помочь.

— Понадобится, — решил я ковать, пока горячо. — Окажите содействие Свете… товарищу Костаковой по сбору данных, помогите найти сведения о перенесённых заболеваниях. Медицинские карточки у многих новые, взамен утраченных, там не всё есть. Если по вашей линии удастся найти, кто чем болел — большое дело сделаем. Вместе, сообща.

Он пожал мне руку и направился к своему кабинету, и уже не так важно-вальяжно, по-партийному, как раньше, а значительно быстрее. А я смотрел ему вслед и думал о том, что мне вот только этого и не доставало. Едва Николин начал обретать хоть какой-то статус, взамен прежнего, странного и подозрительного студента-самородка, как тут же всплыли эти «вопросики» со снабжением и препаратами, с пристальным вниманием со всех сторон. Но, с другой стороны, чего я хотел? Чем выше пост, тем больше ответственности. Хорошо, что я её не боялся никогда. И данное ранее обещание организовать и описать систему работы сортировочного эвакуационного госпиталя я выполню точно.

Вечером к нам пришли артисты.

Я как раз закончил обход после очередной операции и собирался идти в ординаторскую, когда услышал звуки, сперва неуверенные, потом всё более стройные: скрипка, виолончель, гитара, кажется. И детские голоса.

В бывшем актовом зале, перегороженном ширмами на палаты, собрались все, кто мог ходить. Раненые сидели на койках, на стульях, на лавках и подоконниках. Санитары, сёстры, фельдшера и врачи стояли вдоль стен. Послушать пришли даже на костылях. Из коридора неслись настойчивые требования не орать и не хлопать, как в прошлый раз, чтоб слышно было тем, кто лежит за стенкой.

Выступали воспитанники детского дома, мальчики и девочки в чистых, но явно не новых одинаковых костюмчиках. У старших были красные галстуки, повязанные поверх воротничков. Рядом с ними расположился маленький оркестр, квартет из девушек с инструментами: да, действительно, две скрипки, виолончель и гитара. Всем этим руководила худая, высокая женщина с лицом желчным, но крайне одухотворённым, по которому было ясно: она из тех, кто живёт музыкой и ничего, кроме музыки, вокруг не замечает.

Дети запели. Сперва шли русские народные, на которых раненые и персонал начали, забыв о требованиях лежачих, прихлопывать и притопывать. Девочки достали платочки, мальчики — ложки из-за пояса. Это было не похоже ни на один концерт из виденных мной раньше, ни на один смотр самодеятельности. Но это было так отчаянно искренне… Эти большие чистые глаза, которые они жмурили или отводили в стороны, видя взрослых с повязками на которых проступала кровь и пятна йода, тех, у кого не было глаза, руки или ноги. Но то, что эти маленькие артисты пели от всей души, от сердца, чувствовал даже я, к людям остро эмоциональным себя сроду не относивший.

После старых народных пошли более актуальные. Я разницы особо не заметил, но память Вани Николина говорила — лучшие довоенные хиты, песни тридцатых. В моём времени песни жили меньше, а люди — дольше. Зачастую, неоправданно.

Народ подпевал и про Катюшу, и про страну, где человек дышит вольно, и про то, что никогда не пропадёт тот, кто шагает по жизни с песней. На «Катюше» один боец с перевязанной почти полностью головой, горя один-единственным глазом, пригласил на танец Белову. Она не отказала, и пара поплыла под звуки детских голосов и струнных. И это было волшебно.

Потом девушки сменили уставших детей, начав играть что-то из классики. Сперва торжественно-боевое, Глинку, кажется. Потом Моцарта — и в зале стало тихо-тихо. А потом…

Потом хор и оркестр снова объединились, и зазвучала знакомая, наверное, каждому советскому школьнику мелодия: «Мой сурок со мною». Бетховен, песня бродячего мальчика, который ходил по дорогам с дрессированным сурком и просил милостыню. Песня беспризорного ребёнка, сироты, одинокого и никому не нужного.

Дети пели очень чисто, старательно, но, кажется, не понимая, о чём поют. Но те, кто слушал, — понимали. Я видел, как сжались зубы у Кати, сидевшей в первом ряду с усадившим её туда после танца парнем. Как Оксана, стоявшая у стены, сжала кулаки и отвернулась к окну. Как Маруся, самая юная из нас, уткнулась лицом в плечо пожилого санитара и затряслась от беззвучных рыданий, а рядом то же самое творилось с Лидой, которую безуспешно пытался успокоить встревоженный Коля.

Они вспоминали Алёнку, нашу Алёнку, девочку со смешными белыми косичками, с бинтами вместо лент, которая сейчас ехала в далёкий, неведомый Улан-Удэ. Если её эшелон не разбомбили. Если она вообще ещё жива. А печальные голоса скорбных ангелов, какими выводили каждую ноту дети, заставляли сомневаться в этом — по живым так не плачут, о них так не поют.

Я смотрел на слушавших отчаянно-тоскливый мотив и понимал: эта песня ударила по каждому, по нервам, по сердцам, прямо по распахнутым душам. И удары такие ни беременным, ни раненым были сейчас совсем не нужны, да и не сейчас тоже. Им нужны покой, положительные эмоции и добрый весёлый смех, а не такие, пусть даже и высокохудожественные, может быть, номера. А потом быстро шагнул и поймал падавшего со стула раненого командира. Синие губы, бледное лицо, в лучшем случае обморок. Но помог поданный кем-то нашатырь, растирание ушей, расстегнутый ворот. И пульс инфаркта не обещал. Ослабленный ранением и кровопотерей красноармеец, глядевший, наверное, не раз в глаза врагу и собственной смерти, не выдержал испытания чувствами.

— Сашка, — шептал он. — Шурка, сынок… Под Смоленском деревня наша… Собачонка у него приблудная, Шнурком звать, всегда хвостом за ним…

Он увидел сына, который бродит по чужим дворам, прося грошик на пропитание. «И мой Шнурок со мною…». Вот тебе и сила искусства.

Когда отзвучали жидковатые аплодисменты и артисты начали собираться, я проводил глазами Чарного, который только что не на руках выносил жену, Катю, шедшую в обнимку с перебинтованным, Оксану, которая полоснула по желчной тётке, что дирижировала до последней ноты, таким взглядом, что лучше б уж ударила. Встал и пошёл к руководительнице этой самодеятельности. Та стояла у импровизированной сцены, складывая ноты в потёртую папку, и лицо её выражало крайнюю степень удовлетворения. Ещё бы — концерт прошёл успешно, раненые плакали, значит, были тронуты до глубины души, прониклись творчеством.

— Здравствуйте, товарищ, — начал я нейтрально. — Меня зовут Иван, я новый врач в госпитале.

— Здравствуйте! — вскинулась она с надеждой и каким-то опасным энтузиазмом. — Вы, наверное, хотели записаться в хор самодеятельности⁈ У нас как раз не хватает теноров! И баритонов тоже! И вообще всех голосов, если честно! Но мы работаем, мы репетируем, мы…

— Нет, я не по этому вопросу. Видите ли, партия поставила перед нами задачу: способствовать скорейшему выздоровлению раненых бойцов и командиров. — мне нужно было вернуть её от высокого, от музыки, в реальность. С помощью партии тут это выходило гораздо лучше. — И последние исследования столичных учёных говорят о том, что когда раненый слушает тоскливые песни детскими голосами, у него может упасть давление и даже развиться грудная жаба.

Говорить ерунду уверенно не так сложно, как кажется, этому можно научиться. Я же научился?

— Что вы говорите⁈ — эмоциональная вскинула руки и едва не впилась себе ногтями в худые дряблые щёки. — Грудная жаба? От… от музыки⁈

— Истинную правду говорю, — подтвердил я с протокольно-печальным лицом. — Поэтому, товарищ, я убедительно прошу вас выбирать репертуар со всей коммунистической ответственностью! У наших бойцов и командиров дома остались жёны, дети. У кого-то дом сейчас за линией фронта. Ведь песни беспризорных детей Германии — не лучшее из того, что вы можете им предложить, не так ли?

Она замерла на мгновение, а потом её глаза на белом лице расширились так, что я уж думал, сейчас и эта в обморок свалится.

— Разумеется! Я уже завтра… нет, послезавтра принесу списки! Ноты! Стихи! Мы тоже будем способствовать!.. — её пора было останавливать, пока не начала задыхаться от избытка энтузиазма. И страха, кажется — о том, что Бетховен написал музыку к песне про беспризорных детей, она явно знала, а о том, что это были дети Германии, видимо, как-то не подумала.

— Спешки нет. Но за чуткое понимание момента я вас искренне благодарю, товарищ! — я обеими руками потряс её вялую куриную лапку и спешно развернулся. Она что-то нервно говорила за спиной, выводя своих подопечных на улицу.

Вечером в мою не то кладовку, не то лаборантскую, я так и не выяснил, вошёл Коля и сел на кушетку напротив, прищурившись на меня, глядя на то, как я заполнял какой-то бессчётный формуляр, сидя на своей койке с ногами.

— Не томи, — не выдержал я, подняв глаза, уставшие от писанины при тусклом свете керосинки едва ли не сильнее, чем за весь день.

— Может, сразу в органы? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Я, Коль, хирург. Я всегда так делаю, — ответил я, откладывая ручку. — И до этого, случалось, когда в секцию бокса ходил. Но ты давай хоть в двух словах, чтоб нам дров не наломать.

— Ну, тогда слушай. А я ведь думал, что нету таких, кто готов в тыл бежать от врага. А, выходит, есть, Вань. И много. И тут враги, за спиной прямо…

* * *

Уважаемые читатели!

Если выдастся свободная минутка — черканите, пожалуйста, пару слов о книге «Товарищ военврач»:

что понравилось, что запомнилось?

Под первой книгой, вот тут: https://author.today/work/597528

Каждому — огромное спасибо и всех благ!

От автора:

В прошлой жизни — археолог. Теперь — лавочник, которого постоянно бьёт молния. Зато я могу восстановить любую сломанную вещь и увидеть момент её повреждения

https://author.today/reader/613130