Глава 20 · Ответные действия

Коля выпрямился и скомандовал отрывисто:

— Мужики, этого — на носилки. Вязать намертво, чтоб не дёрнулся. И на воздух.

Двое санитаров подхватили уголовника, умело «стреножили» его же ремнём, прикрутили руки, здоровую и шинированную, к телу, причём здоровую согнули под спину. Неудобно, затечёт наверняка, но вскочить из такого положения совершенно точно невозможно. А про комфорт для этого упыря здесь никто и не задумывался. Его принайтовили к носилкам так, что тот мог только глазами зыркать, и то без слов, потому что в рот запихали его же смятую кепку и примотали его же шарфом, шёлковым, кажется, но засаленным до полной невозможности, который обнаружился под телогрейкой. Как и ещё одна заточка. Урку вынесли на крыльцо, спустили по ступенькам и уложили у той самой лавочки под старым клёном, где ещё вчера мы внешне так мирно, но так напряжённо внутренне беседовали с Митряшовым.

Оксана стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на пленного с брезгливым отвращением, как смотрят на раздавленного таракана или червя, которого не жалко, а противно.

Мы уселись на лавку: я слева, Коля справа, Оксана между нами. Она всё ещё тяжело дышала, но уже не от бега, а от возмущения. И складки-морщины теперь напоминали те, что я замечал у многих, когда мы шли по правому берегу Днепра, по вражьим тылам. Там так же смотрели на врага.

— Рассказывай, — велел я негромко.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и начала — без привычных шуток-поговорок, серьёзно и собранно:

— С девчатами говорила, Вань. С тутошними, тамбовскими. Мура тут какая-то творится, вот что я тебе скажу. Обезбол списывают на покойников. Сама видела, своими глазами. Вот только почерк пока не знаю, чей. Но то, что позавчера две ампулы ушли на мертвеца, который два дня как в земле уж — точно говорю, проверяла. Учёт подняла, журналы, карточки. Двух ампул — как и не было.

— Ох ты… — только и выдохнул Коля.

— Да не то слово, — Одна из тех ампул, выходит, может сейчас в этом вот деятеле быть. — Я мотнул головой в сторону носилок. — Или в таких, как он. Вот же погань…

— Народное добро — уркам⁈ — Оксана аж подскочила, так, что кривоватая лавка скрипнула. — Не бойцам, не раненым, а вот этой швали⁈

— Сама ты шваль, подстилка комис… — начал было лениво, протяжно, привязанный к носилкам, вытолкнув как-то кепку. Но тут же заорал, переходя на визг.

Оксана, не раздумывая и не сомневаясь, наступила ему каблуком на сломанную руку.

— Не марайся, Окс, — буркнул я, хотя сам собирался сделать то же самое. И не сделал только потому, что понимал — мы, врачи, медики, не имеем права действовать так же, как они, урки. — Он и не чует, поди, ничего — под препаратом же. А сустав там и так едва наружу не вылез. Убери ногу от него, пусть милиция разбирается.

— Да чего там разбираться? — Она убрала ногу, но взгляда не отвела, а он был как бы не тяжелее сапога. — Он на врача с ножом напал! Его свои же на перо должны поставить! И допрашивать его не надо, он через сутки-двое сам всё расскажет, за укол. Заливаться будет, не заткнёшь, видала я таких.

И она сплюнула. Я удивлённо покосился на неё. Познания военфельдшера в уголовных нравах впечатляли.

— Это если сердце выдержит. Но то беда не наша, это уж пускай органы… бдят.

Коля и Оксана фыркнули одновременно, среагировав на шутку и на тон.

— Я не врач, я санитар, — поправил её сержант.

— А это, браток, не важно. Того, кто лечит и спасает, эта шушера не трогает. Даже они понимают, что без медиков никуда, тем более в их ремесле воровском. А чего ты не поделил-то с ним? И чего спал на полу, как собака?

Коля покосился на скулящего уголовника, потом перевёл взгляд на меня.

— Этого — впервые вижу, — сказал он. — А под дверью у Лидки ночевал, потому что Ваня так велел.

Про Гущина и его угрозы он ничего не сказал, и правильно сделал. Я одобрительно кивнул. Мало ли, какая тут милиция? Вдруг отпустят или проворонят этого ломанного? А он всё, что услышал тут, под клёном, отнесёт своему начальству бандитскому. Тьфу ты, вот только бандюганов и не хватало! Война, немцы, жуть сорок первого — а какая-то падаль умудряется и тут, в тылу, старыми делами промышлять.

— Товарищи, день добрый! — раздался негромкий баритон.

Хрипловатый, с низкими бархатными нотками, он чем-то неуловимо напомнил мне голос Степана Марковича Горбатюка. Тот же тон — спокойный, твёрдый, с той же самой внутренней силой и уверенностью. Я поднял глаза, глянув сперва на Колю. Чарный явно уже некоторое время смотрел в сторону, откуда подошёл говоривший — ни позу, ни направления зрачков не поменял, только чуть качнул головой. Мол, вижу, контролирую, опасности нет.

— Тут я бы поспорила, товарищ, — не удержалась Оксана, кивнув на носилки с уголовником.

Я поднялся навстречу подошедшему.

— Военврач третьего ранга Николин, Иван.

— Заместитель начальника Тамбовского областного управления Рабоче-крестьянской милиции майор Матросов, Александр Васильевич, — спокойно и весомо представился тот.

Мужчине было, наверное, за пятьдесят или где-то рядом. Гладко выбрит, удобная стрижка «под Котовского». Выправка и ромб в петлице подтверждали — майор. А внимательные, чуть прищуренные глаза давали понять, что такой не только в милиции мог бы служить. Коля подскочил, вытянувшись, глядя на то, как мы с Александром Васильевичем пожали друг другу руки.

— Здра-а-авствуйте, товарищи. Сан Васильич, а ты уж тут? Ну, пострел! — от старческого, дребезжащего голоса из-за спины Чарный подскочил ещё сильнее и развернулся, кажется, прямо в воздухе, приземлившись уже лицом к говорившему.

Того, кто подошёл сзади, не услышал даже он. Невысокий, щуплый старичок в мятом штатском костюме, с жидкими седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и с лицом, какое бывает у пенсионеров, гуляющих с внуками в парке или рубящихся там же в шахматы или домино с ровесниками. Только вот глаза у этого пенсионера были такие, что образы парка, внучат и шахмат как-то сразу поблекли.

— Андрей Ильич, моё почтение, — действительно с почтением произнёс Матросов и протянул ладонь старичку.

А рука старичка, сухая, морщинистая, сжимала Колину, придавив её к кобуре так, что кожа на тыльной стороне кисти волной пошла.

— Не шали, сынок, не надо, — проговорил дедок мирно, будто на завалинке сидел. — Свои тут все. Кроме вот этого, на носилочках. Ловко схомутали, так не побегаешь… — Он отпустил Колину руку. Уголовник, ещё минуту назад скуливший, вдруг замолк. И я заметил в его глазах с узкими зрачками настоящий, неподдельный ужас.

— Военврач третьего ранга Николин, Иван, — повторил я.

Старик поднял на меня глаза и улыбнулся добродушно. Кажется.

— Березин, Андрей Ильич. Майор государственной безопасности, — представился он. — Семён Трофимыч прислал. Иди, говорит, Ильич, познакомься с новым доктором. Тебе, говорит, по возрасту нужнее.

Он хихикнул. Но глаза, которых он с меня не сводил, говорили: шутка тут была просто так, к слову, а врачи, скорее всего, понадобились бы тому, кто с этим дедушкой надумал бы спорить.

— Ну, раз тут все коллеги собрались, — сказал я, стараясь сохранять ровный тон, кивая на носилки, — то я с лёгким сердцем вам этого гражданина отдаю.

— Коллеги? — хором переспросили Матросов, Коля и Оксана.

Дед только седую бровь поднял. А я впервые за сегодняшний день улыбнулся, вспомнив старый дурацкий анекдот про милиционера и какашку.

— Ну да. Мы же все во внутренних органах работаем? — Я изобразил пальцами движения скальпеля и зажима.

Повисла секундная пауза. А потом Березин вдруг хлопнул себя по коленке и зашёлся дребезжащим смехом. Он уже сидел на лавочке рядом с Оксаной, но когда успел оказаться там, я и не заметил. Старая школа.

— Хе-хе-хе! А ведь точно! Молодцом, паря, молодцом! Наш человек, Саша, этот новый доктор! И не сробел, и шутки у него не дурацкие. Не то что у тебя, Комар. — При взгляде на лежавшего голос деда стал другим. И я бы очень не хотел, чтобы он со мной таким разговаривал.

Коля сглотнул.

— Саш, мои будут через минут пять, мы Комарика к себе заберём. Ты, если хочешь, тоже давай с ними, — Березин повернулся к Матросову. — А вы, товарищи, давайте-ка со мной вон к заборчику отойдём, чтоб не мешать тут и на проходе не стоять. Да поговорим ладком…

Дед встал и направился к дальнему углу двора, туда, где за санитарными машинами стояли густые кусты, кажется, сирени, а за ними — невысокий покосившийся кое-где штакетник. Мы двинулись следом, оставив майора милиции стоять на страже у носилок.

Березин оказался профи экстра-класса. Не знаю, при царе ли, и при каком именно царе он начинал службу, но вопросы, которые дед задавал, ненавязчивые, с шуточками-прибаутками, явно были отработаны на сотнях, если не тысячах опрошенных. Он мягко, как будто тёплыми руками терапевта, прощупывал меня, совсем по-врачебному оценивая каждое слово, каждый жест. И ошибки, которые он допускал в названиях населённых пунктов и в датах, были не случайными. На мои ответы с правильными данными старый чекист только отмахивался, греша на дырявую память. Всем бы такую. И на предложение Коли сбегать и принести наши документы тоже отмахнулся. Явно помния всё, что в них было, до последней помарки и запятой.

Я кратко изложил факты — про наркомана с заточкой, про угрозы Гущина, про найденные Оксаной записи. Подумав, рассказал и про подмену категорий годности, особо отметив, что весь состав группы, как и в случае с ампулами, пока не выявлен, но работу в этом направлении я продолжаю. И попросил совета, как лучше поступить, чтобы не испортить возможных наработок товарищам из госбезопасности. А ещё спросил, кто именно в эвакопункте курировал работу военно-врачебных комиссий, к кому приходили акты на подпись?

Березин поглядел на меня остро из-под седых бровей.

— Шустрый ты, Ваня. Но толковый. Даже странно, не по годам, вроде. Война быстро учит, говоришь?

— Быстрее некуда, Андрей Ильич, — ответил я. — Вот и тут, вроде как, медлить нельзя, но и спешить тоже не надо бы.

— И опять прав. Не блох ловим, а врагов трудового народа. — Взгляд его стал тяжёлым, слишком тяжёлым для субтильной фигуры в затрапезном довоенном костюме. — И поймаем. И начнём с Гущина, падлы такой, и прямо сейчас!

Он повернулся было к лавочке, где над носилками рядом с Матросовым уже стояли ещё пятеро бойцов.

— Сейчас не надо, Андрей Ильич, — сказал я.

— Это почему? — в голосе деда звучала старческая, пренебрежительная к молодым, брюзгливость. Которой в глазах его не было и в помине.

— Спугнём же. Одну гниду сейчас за жабры возьмём, но тогда с высокой вероятностью упустим остальных. Этот, который на раздаче сидит, может главных даже не знать.

Березин помолчал, буравя меня взглядом. Но я смотрел на него спокойно, потому что в правоте своей был уверен.

— Молодец, Ваня… Тогда делать станем так…

Он говорил недолго, но каждая его фраза была как крупная морская галька в Адлере: округлая, тяжёлая, лаконичная и… идеальная. Чувствовалось, что опыт у деда колоссальный, так распланировать и разыграть ситуации можно было, только обладая невероятными знаниями. И с тем, что весь этот опасный бардак, так взбесивший меня, был под наблюдением, я тоже не ошибся. И специально обученные люди просто и элегантно вписали в свои планы новые фигуры, так своевременно прибывшие с такими своевременными рекомендациями от коллег. От их коллег, со многими из которых Андрей Ильич тоже, как оказалось, был знаком лично. План получался простым, но это было только на руку — для сложных схем время было не то. Нашей задачей было собрать как можно больше фактов и не спугнуть преступников раньше времени. Дать им высунуться из норы в правильном, нужном направлении. Где их должны были встретить.

— Понял, — кивнул я. — Сделаем.

— И вот ещё что, Ваня. — Березин взял меня за локоть, отведя чуть в сторону. — Ты в этом деле лицо штатское, случайное, так сказать. Тебе по должности не положено в эти игры играть, но раз уж ввязался — держи ухо востро. И девочку свою береги, которая с ребёночком. Понял?

— Понял, — повторил я. — Нам нужна охрана. Одно покушение уже было, второе более чем вероятно.

«Девочка Лида» была не моя, а Колина. Но старый чекист понимал всё верно — я отвечал за каждого в своей бригаде, как за каждого раненого на столе передо мной. И спрос, случись что, тоже был бы с меня одного. Мы с Андреем Ильичом оба это понимали, одинаково.

— Завтра к обеду пришлю. Раньше никак, Ваня. Ночку-то одну переночуете, поди?

К обеду пришёл эшелон.

Повозки ещё тянулись от станции, когда в пролом забора, разобранного по моему приказу с той стороны, чтобы не объезжать полквартала, влетела полуторка.

— Один совсем плохой, трясётся уже! — вопил в открытое окно усатый Петров, потерявший где-то свою вечную пилотку набекрень, останавливая машину точно у отметки. Почти такой же, как там, в Первой Советской больнице Харькова.

Мы с Оксаной оказались у борта одновременно. Она заглянула в кузов, туда, где на носилках, примотанный ремнями, лежал раненый, и вскрикнула:

— Димка!

Я не понял, как она узнала Козырева. При первой нашей встрече у капитана был перевязан один глаз. Сейчас бинты закрывали всю голову целиком. Обе ноги были в шинах, обе руки притянуты к туловищу. Скрюченные когтями пальцы, характерная мелкая дрожь…

— На стол, бегом! — рявкнул я и побежал в операционную первым.

Он получил пулю в голову. Судя по отверстию — выше левого уха, ближе к затылку — пуля раздробила височную и теменную кости. Осколки вошли в твёрдую мозговую оболочку, а может, и глубже. По всем правилам военно-полевой хирургии сорок первого года такое ранение было неоперабельным. Таких не оперировали — таких выносили во двор, под дерево. Но это был капитан Козырев, разведчик и герой, человек, который вывел нас из-под Малых Вербок и не дал сгинуть потом. Я считал его своим другом. И я был единственным, кто мог его спасти.

— Работаем! Кать, раствор. Окс, эфир. Фим, ассистировать. — Я заканчивал мыть руки, отдавая команды через плечо. Одним глазом наблюдая за судорогами и кровью в ушах капитана. Значит, внутричерепное давление росло.

— Ну вот, ещё одна на три буквы, — пробормотала Оксана. Но голос выдавал то, что шутка и ей далась с большим трудом. Но эфир капал на маску, и руки военфельдшера не дрожали.

Ильина, стоявшая у столу напротив, посмотрела на меня с сомнением.

— Разве так можно? — спросила она шёпотом, когда я снял костный лоскут, выбрал отломки, обнажив твёрдую мозговую оболочку. — Трепанация при таком отёке? Это же почти гарантированный летальный…

— Только так и можно, — отозвался я сквозь зубы, не поднимая глаз. — Иначе сдавление, сепсис и смерть. Это единственный шанс. Другого нет. Только так и надо.

Я говорил и одновременно работал: извлёк пулю — она, к счастью, застряла под теменной костью, не уйдя глубже. Потом мельчайшие осколки, потом, под увеличением лупы, иссек поражённые участки, работая даже не с миллиметровой, а с микронной, кажется, точностью. На лбу у меня был рефлектор, круглое зеркальце, знакомое каждому, кто бывал в на приёме ЛОР-врача, его выудила откуда-то Оксана. Коля ещё с одним парнем светили на него фонариками, чтобы отражённый свет позволял лучше видеть рану. Рефлектор Симановского — сообщила робко Ванина память. Я не спорил. Я работал. Я чистил рану дотошно, точно зная, что риск менингита или абсцесса был огромен. Забудешь или пропустишь крошечный участок, оставив без обработки — и получишь заражение. Потом зашил твёрдую мозговую оболочку наглухо, непрерывным швом. Наложил костный лоскут. Потом кожный.

— А дренаж? — прошептала Серафима.

— Не нужен. Любая инфекция убьёт его. Так ей неоткуда взяться. Бинтуйте.

В моём времени это знали. Здесь — пока нет. Великий Александр Николаевич Бакулев утвердит эту методику только в следующем году или в конце этого, до армейских и тыловых госпиталей она дойдёт через какое-то время, но и тогда многие хирурги продолжат по старой памяти дренировать черепно-мозговые. Старые профессионалы, даже врачи, к новым методикам всегда относятся с сомнением, а то и подозрением, предпочитая работать так, как привыкли. Но я привык именно так, по-Бакулевски, как учили.

Больше Серафима ничего не спрашивала. Просто стояла и смотрела, как поднимались над капитаном мои окровавленные руки, сделавшие то, что в её представлении было невозможно. И молчала.

Он пришёл в себя вечером. Открыл глаза, один из которых я спас ему ещё там, в осиннике под Малыми Вербками. Оглядел нас — меня, склонившегося над ним, Оксану, Колю, девчат, столпившихся в дверях палаты. Потом ощупью нашёл мою руку и пожал — слабо, но отчётливо. Пальцы его, ещё недавно изуродованные судорогой, теперь двигались. И глаза смотрели осмысленно. Он нас узнал. Всех.

— Жить будешь, товарищ капитан, — сказал я, и голос мой звучал глухо. — До Победы помирать не смей, понял? Тем более у меня на руках!

Он хотел что-то сказать, но я покачал головой.

Козырев понял. Закрыл глаза и почти сразу заснул. На этот раз без судорог, обычным сном. Не вечным.

Чарный зашёл в мою комнатушку без стука. Я только вытянул ноги на койке, задрав их на спинку, чтобы кровь хоть немного отлила — последняя операция шла почти четыре часа.

— Гляди-ка, Вань, — сказал он, дождавшись, пока я открою хотя бы один глаз. — Мальчонка какой-то Любе сунул за забором, сказал: «Николину от дяденьки». И убежал.

В его пальцах был маленький листок бумаги размером чуть больше визитной карточки. Бумага была плотной, дорогой, в госпитале такую не использовали, я вообще нигде такой пока не видел. Память Вани поделилась старинным словом: веленевая.

Я взял листок, поднимаясь, спуская с кровати ноги, отдохнуть которым, видимо, опять не светило. Поднёс карточку к керосинке и прочитал фразу, написанную чётким почерком с изящными петлями и сильным наклоном:

«Есть разговор с глазу на глаз. Толя Франт».

И ниже — улица и номер дома, которые мне ни о чём не сказали — я в Тамбове успел побывать только на вокзале и в госпитале. И дата, как тут писали: число арабскими цифрами, месяц — римскими, время — снова арабскими. Педантично, серьёзно. Не приглашение, а прямо целый ангажемент.

— Что делать будешь? — почему-то шёпотом спросил Коля.

— Спать, — пожал плечами я. — А ты сходил бы до Андрея Ильича, спросил у него, что за франт такой меня в гости зовёт. Он-то всяко лучше нашего знает. И могу ли я нанести визит. Есть кого у сестринской посадить?

— Найду, — кивнул он, убирая карточку в карман. — Не лезь только никуда, я тебя прошу, Вань!

— Не буду. Хоть на ключ запирай. Хотя нет, не запирай — вдруг операция, — сказал я, едва не порвав рот зевком. Франты — франтами, работа — работой, но хоть часок сна урвать было надо.