Глава 11 · Ненулевой пациент

Обедали в общей столовой. После ночной заварухи, после очередных и экстренных операций, есть, вроде бы, не хотелось. Но разум снова одолел усталость, убедив, что поесть горячего и сытного лишним не бывает, а в разрезе нынешнего момента — в особенности. Разум тот, как и трубный голос, принадлежали Зине Плетнёвой, пропускать разносолы которой в госпитале с первого дня единогласно было признано не только глупым, но и опасным. Каждый помнил историю одного легко раненого в руку, прибывшего на днях с эшелоном. Он после обработки и перевода в отделение для «лёгких» отправился изучать территорию. Добрался и до пищеблока.

— Ну чо, братва, и чем тут кормят? — спросил он у ужинавших, не обратив внимание ни на листок с меню при входе на двери, ни на то, как все синхронно перестали жевать и уставились ему за спину.

— Едой, — откашлявшись, после того, как поперхнулся, ответил за всех старший за столом и по возрасту, и по званию, тот самый комбриг-танкист, Воронов, Виталий Андреевич.

— Ну-ка… — новенький бесцеремонно сунул свою ложку в миску начавшего краснеть комбрига. — Так и знал! Баланда лагерная, и та вкуснее! Жижа помойная, мяса в суп и не макали даже! Наверняка на кухне жульё!

Он не обратил внимания и на то, как побледнел и зажмурился герой-танкист. И на то, что на столе перед остальными стояли другие тарелки с другими блюдами, не диетический бульон для послеоперационного «брюшника». Он вообще ни на что внимания не обратил, потому что одна тяжкая длань Плетнёвой развернула его вокруг оси, а вторая… Вторая отправила бы в челюстно-лицевое, но такого отделения в госпитале не было. Как и стоматологии. Но на сроке окончания его лечения это, к счастью, не отразилось, и из минусов, помимо двух зубов, легкомысленному легко раненому выпало только питание за свой счёт и вне столовой. И то это он сам так решил — с довольствия его никто не снимал и в пайке не отказывал. Но вот что-то не решался он больше пересекаться с кухонными работниками.

Коля сметал всё с тарелки со скоростью дорвавшегося до полной миски цепного пса — ложка мелькала, хлеб исчезал кусками, компот вообще испарялся стакан за стаканом. Я смотрел на него и думал о том, что молодость, конечно, великое дело. После сдачи крови, после подготовки ко встрече с урками, после самой той встречи, где он, как я подозревал, тоже не сидел сложа руки, я бы, пожалуй, лежал пластом. Тогдашний я, у которого за спиной было два инфаркта, несколько ранений и командировок и больше полувека. Он поймал мой взгляд, на секунду оторвался от тарелки, кивнул, что-то промычал с набитым ртом и убежал, чмокнув в щёку Лиду. Та проводила его взглядом, усталым, но тёплым, каким смотрят жёны на рассеянных, вечно занятых, но любимых мужей.

— Ешь давай, — негромко сказала Оксана, подвигая к ней тарелку с нетронутым пюре. — Сама-то можешь хоть трижды с голодухи помереть, если охота, а маленькому кушать нужно обязательно. Он же у тебя, считай, красноармеец уже, ему силы нужны, чтоб расти большим. И здоровым.

Лида вздохнула, но послушно взялась за ложку. Ела без аппетита, скорее из необходимости, и я понимал это лучше других. Меня, конечно, не мучал токсикоз, отёки и все прочие «побочные эффекты», но то, что усталость на аппетите сказывалась пагубно, я чувствовал отлично. И даже кулинарные изыски Зины помогали слабо, хотя все раненые в один голос и говорили обратное.

Проходивший мимо боец, один из мальцевских, молчаливый и незаметный, помог Лиде собрать посуду и отнёс поднос. Она поблагодарила его едва заметным кивком и поднялась из-за стола, тяжело опираясь на край. Мы остались вдвоём с военфельдшером.

— Ну что, первая просьба выполнена, товарищ Смирнова, — отчитался я, отставляя миску и подвигая поближе «второе».

— Хвалю, товарищ Николин, — в тон мне ответила она, улыбнувшись. — Насчёт остального списка не передумал ли?

— Да сколько там того списка? Раз-два и обчёлся, — когда на её щеках появлялись такие ямочки, не улыбнуться в ответ самому было чем-то сродни предательству.

— Я ж говорила, вроде, что торговаться — вообще не твоё? — она подняла бровь.

Кажется, вчера, на лавочке, та была чуть шире, а сегодня — почти «в ниточку», по местной моде. Видел краем глаза в ординаторской журнал «Работница» за март 1941 года, там на обложке была барышня-почтальон с точно такими же.

— А я и не собираюсь, — негромко сказал я, глядя в серые озёра. — Думаю, я любую твою просьбу смогу выполнить, Окс. В рамках разумного.

— Ого… — она чуть склонила голову набок, точь-в-точь как в тот раз, когда мы сидели вдвоём в каморке. — «Твой смысл, как воздух, бескорыстен»?

Я опешил. Это же Пастернак, она цитировала Пастернака! Я любил это стихотворение, оно было из тех немногих, что цепляли за живое даже таких толстокожих и рациональных, как старые хирурги. «Любить иных — тяжёлый крест…». Только я и понятия не имел, что оно уже было написано сейчас, в сорок первом.

— «А ты прекрасна без извилин», — строками из него же ответил я.

— Э-э-э, полегче на поворотах, доктор! — она шутливо нахмурилась, став при этом как-то ещё красивее. — Сам ты без извилин!

— Ты прости, Окс, — я пожал плечами. — Я, наверное, плохой романтик. И в быту чересчур… неприхотлив.

— Зато честный, — она положила свою ладонь поверх моей. Пальцы у неё были тёплые, сухие, с трещинками от частых стирок и хлорки. — И человек хороший.

— Откуда знаешь?

— Сердцем чую, Вань, — она ответила медленно, будто подбирая слова. — Такие, как ты, сложные, конечно. Но это только если от них лишнего ожидать или требовать. Это как микроскопом гвозди забивать.

Она замолчала на секунду, глядя на наши сплетённые пальцы, и продолжила:

— Ты врач, лучший из всех, кого я видела. А я, будь спокоен, повидала… Ты, как в какой-то книжонке было, явление другого порядка. Ты работой живёшь, Ваня, она у тебя в сердце, в крови. Заставлять тебя создавать уют, доставать дефицит, разбираться в тряпках и прочей бабьей ерунде — круглой дурой быть.

Я молчал, спасаясь бифштексом. Вернее, «отбивной в сухарях», как значилось на листочке меню, что висел у входа. Отстранённо подумав о том, что Плетнёва снова превзошла сама себя.

— Ты же всегда будешь на работе женат, Ваня. Повезёт только той, у которой работа с тобой одна на двоих окажется. Хоть видеться чаще будете, — как-то невесело продолжила она, качнув одним пальцем на столе стакан с компотом, задумчиво глядя, как жидкость колышется, не проливаясь через край. А я подумал о том, что видеть её глаза над маской через операционный стол — уже счастье.

А после обеда привезли Березина, Андрея Ильича, товарища «Деда».

Шум, негромкий, но какой-то тревожный, настороженный, что создавали вокруг носилок суровые парни в форме, прошёл по этажу волнами, заглушая все остальные. Раненые и больные затихали, не решаясь даже переговариваться, обсуждая то, что из всех больниц и госпиталей Тамбова заместителя самого́ Митряшова доставили именно к нам.

Я зашёл к нему в палату, когда там ещё толпились люди. Двое в штатском, но с очевидной выправкой военных, стояли у дверей. Ещё двое в форме НКВД замерли атлантами у окна. Новая заведующая терапией, Лина, назначенная совсем недавно вместо арестованного Лихова, стояла возле кровати непростого пациента, словно не решаясь подойти.

— Вишь как оно бывает, доктор? — слабым голосом спросил товарищ Дед. Слишком слабым.

— Вижу, — буркнул я, подходя ближе, не дождавшись, когда Лина начнёт уже делать свою работу.

Она посторонилась, уступая мне место у койки, кажется, с облегчением. Я взял Березина за запястье, нащупывая пульс, и глянул на часы, подаренные им же, или его коллегами. Стрелка бежала ровно, отсчитывая секунды.

— Жить буду? — спросил он с тревогой, сделав вид, что пошутил. Или что «с тревогой».

— Освободите палату. Лина, ты тоже, — велел я.

Она выскочила мгновенно, явно радуясь возможности уйти, и это было ожидаемо. Двое в штатском и те, что были в форме, переглянулись. Но по неуловимому движению брови Березина вышли и они, молча, без вопросов. А вот это уже было неожиданно.

— Будете, Андрей Ильич, конечно будете, — ответил я, отпуская его запястье. — Ну, или станете первым, кто умер от того, что натёр губы синей копиркой… Какими судьбами?

Он замолчал на секунду, а потом улыбнулся всё с той же мудрой стариковской хитринкой, которую я так хорошо запомнил по нашей с ним первой встрече под клёном.

— Жук ты, Ваня, ох и жук! — восхитился он, не скрывая удовольствия. — Но шутки у вас, врачей, всё-таки дурацкие, конечно… Как про копирку узнал?

— Пальцы на правой руке, — я кивнул на его кисть, лежавшую поверх одеяла. Подушечки указательного и большого пальцев были едва заметно окрашены в синеватый оттенок. — И со стороны слизистой цвет у губ нормальный, синюшность, цианоз по-нашему, только снаружи.

— Молодцом, доктор, молодцом, — он замолчал.

Я ждал, понимая, что этот человек ничего не делал просто так. И если он симулирует сердечный приступ, чтобы лечь в госпиталь, значит, так надо. Хоть и совершенно точно не мне.

— Кому из моих грозит опасность? — не дождавшись продолжения, спросил я.

— Самому бы знать… — явно нехотя буркнул он, ёрзнув на кровати так, что скрипнули пружины. Лежать в расслабленной позе инфарктника он точно не привык, и это тоже было заметно. — Но то, что шваль эту не предупредили перед налётом, означает одно: искомое лицо по-прежнему тут, в госпитале. И вчера в ночь находилось среди оставшихся здесь же, внутри, не выходя.

Он замолчал, но мне продолжения и не требовалось. Я хмуро кивнул, переваривая информацию о том, что круг подозреваемых сузился. Но от ощущения того, что враг дышит в затылок, легче не становилось. Не самое приятное чувство — вынужденное ожидание удара скальпелем меж рёбер, в почку или в гортань. Неизвестно, чьего и когда.

— Вот и решили мы с товарищами устроить мне за заслуги санаторно-курортное лечение, — продолжал Березин, стараясь сгладить впечатление. — Буду лежать тут, изображая тяжёлого больного. Смотреть, слушать. Ждать. Может, вражина решит, что умирающий чекист — удобная мишень, и выдаст себя. Поможешь?

— Конечно, — хмыкнул я. — Четыре лба с оружием сторожат, или да целься в чекиста, чем не мишень? А помочь — помогу, конечно, я ж клятву давал.

— Бойцы уйдут, им ночевать со мной, стареньким, никакого интересу нет. А клятву вашу читал, как же… — он опять хитро улыбнулся. — Там, помнится, что-то про пессарий было, если мне память не изменяет.

Я невольно хмыкнул. В клятве Гиппократа были слова: «Я не вручу никакой женщине абортивного пессария», но это в исходном варианте, древнегреческом. В тексте «Присяги врача Советского союза», которую давал и я, таких подробностей не было. Надо же, Березин и это знал. Всё-то он знал, этот старый волкодав.

— Ограничимся «не навреди», — ответил я, всё ещё улыбаясь. — В вашем случае это самое актуальное.

— Ну, «не навреди» — это хорошо, — кивнул он. — Я постараюсь не навредить. А ты постарайся быть повнимательнее. И… будь осторожен, Ваня. Ты нужен нам живым.

— Вы тоже, — ответил я, делая вид, что второй и третий смыслы этого толстого намёка не уловил. — Но мне, как вашему лечащему врачу, не помешала бы информация. Для анамнеза, для истории болезни.

Я смотрел на него внимательно, твёрдо, зная, что «Дед» мог и отшутиться, и послать меня своим командным шёпотом к чёртовой матери, чтоб не лез не в своё дело. Но он снова удивил.

— Почерки сличили, исследовали основательно. Из столицы эксперт прибыл, — он смотрел на меня тем самым, за годы натренированным взглядом, от которого не укрылось бы ни единое движение самого малого из мимических мускулов. Но моя маска хмурой усталости, что въелась в них за последние дни, не подвела — ни один не дрогнул.

— Писал мужчина средних лет. Рациональный, холодный, сдержанный в эмоциях. Умеющий мыслить стратегически, но способный к молниеносно быстрому принятию решений. Бесстрашный, спокойный, умеющий выжидать, — Березин говорил ровно, не выделяя интонацией ни одного определения. Но этого и не требовалось. Страшный враг, ядовитая змея прямо за пазухой: дождётся идеального момента и ужалит.

— Ростом скорее всего ниже среднего. Возможно, левша или переученный правша. Говорили, так бывает, когда после травмы учатся во взрослом уже возрасте другой рукой писать, какие-то там наклоны-нажимы, я не вникал, — так, дальше пошли предположения. До этого были факты. Легче и понятнее не становилось. — Но совершенно точно мужчина. Сейчас специалист изучает документы персонала, Ваня. Может, подскажешь чего?

Вопрос прозвучал снова вразрез, как он умел и явно долго практиковал. Но я лишь покачал головой. То, что мне очень жаль, что помочь госбезопасности ничем не могу, наверняка читалось по лицу невооружённым взглядом. И я очень надеялся, что спрятать тревогу из-за слов «учился писать другой рукой во взрослом возрасте после травмы» удалось. Дед вздохнул.

— Это всё? — спросил я, и аж сам удивился. Прозвучало так, будто он прибыл ко мне на доклад, а я недоволен тем, что сведений получил мало.

— Шустёр ты, Ваня, — протянул Андрей Ильич, и глаз его стал ещё острее. — Хорошо же вас учили в твоём институте. Цепкий ты… к деталям.

— Извините, если грубовато вышло, — чуть склонил голову я. — Привычка профессиональная. Если есть шанс узнать о болезни всё, то потерять его нельзя, это преступление, потенциальное убийство пациента.

— Слыхал я про то, как один молодой доктор, — на этот раз акцент был на «молодом», — недавно настаивал на расстреле одними советскими гражданами других. За потенциальный побег.

— Было дело, Андрей Ильич, — согласно кивнул я, не отводя глаз. — Им пояснил, и вам повторю: там советских граждан не было. Там были наши с вами боевые товарищи и шайка ублюдков, что пришли резать и стрелять женщин и раненых.

— Слышал, да, — согласился он. — Но не круто ли? Я думал, ты более… сдержан.

— Я тоже так думал. Ещё пару месяцев назад, каюсь, мне бы и в голову такого не пришло. Видимо, политическая и идейная близорукость. Но прошла неожиданно, вместе с той контузией, что я за Днепром получил. И как рукой сняло лишние мысли, верите? Мы выходили из окружения, когда кругом враги, везде, в каждой вёске… деревне, по-белорусски.

Он вскинул бровь на незнакомое, наверное, слово, вот я и пояснил.

— С нами шли женщины и дети. И по обоим берегам мы тоже видели женщин и детей. Среди них были советские граждане. Они делились хлебом и водой. Были и другие, которые угощали не наших. Их я не виню, и страх их понимаю, хоть и противно это, конечно. Но там у них выбора не было, а за юбками прятались дети. А здесь — был. И они его сделали. И мне плевать, под воздействием препаратов ли, по иным каким-то соображениям или по причине врождённых дефектов. И не поручусь, что вам было бы, кого допрашивать, если бы за пулемётом сидел я сам.

— Спасибо за честность, Ваня, — помолчав, сказал старый чекист. — Это дорогого стоит. И чувства твои я понимаю. Было такое. И в Ферганской группе войск, и после было. Когда одни еду несут, а другие вслед плюют советской власти. И хуже было. Когда днём несли еду, а ночью приходили резать тех, кто с той еды не отравился насмерть.

Сейчас он смотрел не на меня, а куда-то сквозь, и точно видел не стены палаты этого тамбовского госпиталя. Этому старому человеку было, что вспомнить, и то, о чём он говорил, я тоже понимал прекрасно.

— Тогда будем надеяться, что ваш эксперт найдёт что-то нужное и важное в бумагах. И что эту заразу мы тоже изведём, — проговорил я.

— Про заразу тоже верно, — фокусируя снова на мне зрение, хоть и с заметным трудом, ответил Березин. — Я, может, и не должен тебе этого говорить, но скажу, пожалуй. Что-то уж больно по сердцу мне слова твои и мысли…

Внутри шевельнулось было недоверие, слишком уж по-книжному прозвучало это, слишком похоже было на вербовку. Но я на то недоверие внимания не обратил, понимая, что сказанное будет важнее всех моих личных переживаний.

— Это сортировочно-эвакуационный госпиталь, — начал он с известного и неоспоримого. — Сюда с фронта везут раненых, искалеченных и больных. Те, кого вы ставите на ноги, возвращаются в строй. Те, помочь кому здесь невозможно, отправляются дальше, вглубь страны.

Я кивал, понимая, что это присказка, а не сказка.

— Образцы почерка для сличения направлены в Куйбышев, Сталинград, Киров и Горький, туда, куда уходили эшелоны отсюда. Работа ведётся и там. Над этой загадкой, Ваня, сейчас ломает голову много народу. И дело тут не только в том, чтобы обезопасить вас здесь. Тут задачка куда сложнее.

Он замолчал.

А я только сейчас понял, что имел в виду старый чекист. «Карточки скорой помощи», документы, что заполнялись со слов раненых или по данным их персональных медальонов на ПМП и в медсанбатах, были первым документом. Вторым были истории, что заполнялись в госпиталях. И те, кто прибывал сюда с заправленной за пазуху или пришпиленной булавкой к шинели или бинтам карточкой, дальше уходил с историей болезни. И за то, что данные в обоих этих документах совпадали, отвечали медсёстры и лечащие врачи. И начальник госпиталя. Но когда в день приходит два-три военно-санитарных поезда, и один-два эшелона уходят дальше в тыл, потерять можно не только приколотую к сукну или бязи бумажку.

А если допустить, что здесь, в госпитале, находится агент врага, то становится вполне вероятно, что вглубь воюющей на пределе сил страны уезжали люди, чьи подлинные имена-фамилии никак не совпадали с теми, что были написаны чернилами или химическим карандашом в документах. И какой-нибудь Гюнтер Штольц или Хуан Пужоль становился Ивановым или Сидоровым, настоящим, со справкой, направленным на излечение в тот же Куйбышев или Горький. А потом там взрывались заводы или сгорали склады…

— По глазам вижу, понял правильно. Глаза-то умные у тебя, Ваня, — выждав, сказал Березин.

— Ага. Как у собаки. Всё понимаю, только сказать ничего не могу, — невесело улыбнулся я.

— Не можешь, или не хочешь? — резко переспросил он.