Глава 10 · Как по нотам

Она подхватилась и убежала в госпиталь. Легко, по-девичьи, не сказав больше ни слова, выскользнув из-под моей руки неуловимо, как солнечный зайчик. Я не успел ни удержать её, ни поймать за руку. Только неуловимый аромат ландыша остался, тонкий и тёплый. И сиротливый холод на плече там, где только что лежала её голова.

На крыльце Оксана обернулась. Всего на секунду, на один короткий миг, но я увидел её лицо. И улыбку — нежную, тёплую, точно такую же, как та, что была и на моих собственных губах совсем недавно. Будто по сердцу погладила мягкой рукой, или поцеловала.

Тимофеев жил. Давление стабилизировалось, кровь продолжали переливать. Покровский не только согласовал экстренный забор, но и сам сдал — у них и с Колей, и с Гаврилой группа оказалась одна. Я застал эту картину, когда зашёл узнать о готовности по вечернему «мероприятию»: начальник госпиталя, бледный, но решительный, лежал у себя в кабинете на кушетке, и из его вены в стеклянную банку бежала тёмная кровь.

— Николай Сергеевич, — сказал я, остановившись в дверях. — Вы бы побереглись. У вас и так вид, будто трое суток не спали.

— А я и не спал, — спокойно ответил он. — Но раненому сейчас нужнее. Ты, Иван, сделал своё дело, дай и мне своё сделать.

Я только головой покачал и вышел. Спорить с начальником госпиталя было бесполезно и глупо, так же, как спорить с правдой.

Потом Плетнёва, проходившая мимо с подносом, уставленным кружками, остановилась, заглянула в палату, где я заканчивал осмотр и следил, как Маруся меняла на стойке капельницы, перегнув трубку системы, флакон с наверное ещё тёплой кровью главврача. И удовлетворённо кивнула:

— Ну всё, теперь-то Гавря точно на поправку пойдёт, помяни моё слово! Ещё хуже отпетым станет, как Колька-балбес. Ну, или в больши-и-ие начальники выбьется. Кровь-то у Николай Сергеича с секретом, я ж его сама чаем отпаивала, точно знаю.

— Каким чаем? — удивился я.

— Военная тайна! — отрезала она и двинулась дальше.

О том, что шансов выжить у старшины был всего один, в госпитале не говорил никто. Даже думать об этом, наверное, боялись. А шансов, как всегда водится, было ровно два — выжить или помереть. И каждый из нас делал всё для того, чтобы выпал нужный.

Чарный сновал из конца в конец, из угла в угол бывшей школы, пропадая и появляясь в самых неожиданных местах, иногда в компании кого-то из мальцевских. Он был бледный аж до зелени. Я поймал его за рукав у лестницы и хотел было отправить отдыхать, но он только отмахнулся:

— Потом, Вань, потом. Сейчас вообще не до того.

Судя по тому, как они переглядывались и переговаривались коротко и неслышно с молчаливыми парнями в серых комбинезонах, подготовка к горячей встрече шла полным ходом. И с этим спорить или мешать этому было ещё глупее, потому что от того, как они подготовятся сейчас, зависело напрямую количество личного состава завтра.

Переходя из второй операционной, где Серафима дошивала «грудника», в четвёртую, где Гена Гранин готовил «черепника», я увидел, как начальник госпиталя, снова привычно-прямой, как штык, оглянувшись неожиданно воровато, протянул Чарному кружку. Тот отхлебнул хмуро, вскинул брови, закашлялся, но ни капли изо рта не проронил. Кивнул Николаю Сергеевичу и глотнул ещё, уже от души.

Судя по блеску глаз и начавшему разливаться по бледным щекам румянцу, а ещё по запаху, что еле уловимо дотянуло до меня сквозняком, в кружке был крепкий индийский чай и коньяк. В довольно рискованной после переливания пропорции. Но тут и народ был покрепче — стальные люди, не чета нам, хлипким потомкам.

Покровский поймал мой взгляд и чуть заметно пожал плечами: мол, а что делать? Я кивнул, давая понять, что не спорю и не выдам. Чай так чай, коньяк так коньяк. В конце концов, румяным Коля был чуть больше похож не живого красноармейца, чем на мраморного, и это радовало. Мраморным организовать правильную встречу непрошенным гостям было бы не под силу, а вот таким, стальным — вполне.

Ближе к вечеру всех, не занятых в дежурствах, распустили по домам. Девчата покидали территорию группами, по трое-четверо. И не озираясь-оглядываясь-перешёптываясь, как запуганные дети. Построившись во дворе, по взмаху Светы Костаковой, запели песню про Каховку, да так бойко, задорно, что любо-дорого! И выходили за ворота как раз на словах про девушку в шинели из второго куплета. Смотреть на это было приятно, слушать — тем более. Глядишь, и вправду повезёт, никто не пострадает. То, как горели их глаза и щёки, «с красным знаменем цвета одного», уверяло: соваться к таким с сомнительными целями — очень опасно, тут и дурак бы понял. Но одно дело — дурак, и совсем другое — ломавшиеся сейчас где-то наркоманы, которых со здравым смыслом не связывало уже ничего. Песня про боевую юность и бронепоезд затихала, хор распадался, когда то одна, то другая группы доходили до домов или общежитий.

Остальных собрал Покровский. В ординаторскую набились все, кто оставался на ночь: врачи, сёстры, санитарки и неизменная новая зав пищеблоком, которая уж точно такого пропустить не смогла бы. Начальник госпиталя говорил негромко, но веско, поглядывая на невозмутимого, как памятник Дзержинскому, Мальцева, стоявшего у двери.

— Товарищи! Ночью возможен налёт преступного элемента. К окнам не подходить! Территорию не покидать — все дежурные находятся на своих постах, не выходя! При звуках стрельбы — укрыться и помочь раненым. Вопросы?

Вопросов не было. Каждый только кивал, и лица у них были серьёзные, но без тени страха или сомнения. Ни сцен, ни криков, ни истерик — эти люди были на войне, носили петлицы, имели звания и знали слова «дисциплина», «порядок» и «приказ». А ещё то самое пресловутое «надо». И сегодня надо было выдержать то, что предстояло.

Проходя мимо лестницы, где частенько чадили махрой раненые и вполне здоровые, я услышал обрывок разговора. Две санитарки, одна постарше, вторая совсем девчонка, сидели на ступеньках и тихо переговаривались.

— И чего?

— Дык колдовство, не иначе! Фима-то Николавна и говорит: сама ума не приложу! По всем статьям помереть был должон старшина тот. У него ж, я сама видала, требухи цельный таз из нутра вырезал Николин! А он лежит себе и помирать не собирается!

— Ну чудеса-а-а!

— А я об чём? Ох, свезло нам, Глашка, ох, свезло! Надо держаться того нового доктора. Не зря говорят, что Николин он — в честь Николы Угодника!

— Да тише ты, услышат!..

Я прошёл мимо, не останавливаясь. Не хотелось смущать девчат, пусть говорят. Если вера в то, что новый доктор с особенной фамилией помогала им держаться — пускай верят, мне не жалко. А в то, что чудеса, бывало, случались, я, кажется, и сам теперь верил.

Ночь была, наверное, ещё темнее вчерашней, хотя и та ни Луной, ни звёздами не баловала. Зина после инструктажа, когда все как-то стихийно собрались у неё на кухне, темноту за окнами охарактеризовала вполне по-военному, привычно.

— А ты откуда знаешь? Бывала там? И вообще, руки с мылом иди помой. А то слова такие грубые говоришь, а потом этими руками продукты питания берёшь, — буркнула Оксана, вызвав смех и фырканье.

— А как ишшо-то сказать? — уперев руки в боки, Зинаида заняла почти всё свободное место. Казалось, даже громадина печки как-то съёжилась за ней, опасаясь спровоцировать конфликт за габаритное лидерство в пищеблоке.

— Ну романтишно как-нибудь, как в книжках… Ночь темна как будто… — задумалась Смирнова, покосившись на меня, явно ожидая помощи в части романтики. В которой я вряд ли был специалистом.

— Как будто чёрные кошки ночью воруют уголь? — неуверенно предположил я.

— Ёксель-моксель! Уголь же! А Сергеич-то у себя ли? — подхватилась Зина, и заметив кивок-подтверждение от Коли, вылетела за дверь под общий смех.

Тяжёлое, сбитое дыхание и приглушённые сиплые матюки были слышны задолго до того, как первая тень скользнула через снятую секцию забора, с самого краю, по-крысиному.

Группа уголовников шла брать склад. Они не знали о том, что их сдали свои же, не желая быть своими для таких. Первая пара, пробравшаяся на двор, озиралась, выискивая караульных, которых сегодня впервые за неделю не было. В руках у них были обрезы. Потом показались другие тени, с ломиками-фомками, орудиями взломщиков. Поминутно цыкая и сплёвывая, втягивались на двор и остальные, сгорбленные, серые тени, похожие не то на тех же крыс, не то на неупокоенные души грешников. Пока не упокоенные.

Вспышка двух пар автомобильных фар, тусклая, слабая, но в кромешной темноте ослепительная, вспорола ночь. Двор залило жёлтым, как очень слабый йодный раствор, светом, и в этом свете замерли сами бандиты, застигнутые врасплох, и их длинные тени, шарахнувшиеся в стороны так, будто те самые чёрные души рвались вон из тел.

— Граждане бандиты! Вы окружены! Сложить оружие, руки вверх!

Голос рухнул будто с неба. Один из постов был аккурат на крыше, и жестяной рупор разнёс команду, отданную командирским рыком, над всем двором, над госпиталем, над замершей ночной улицей.

— Облава! Шухер! Обложили! — заверещали в толпе.

Тени заметались, кто-то упал, кто-то крутился на полусогнутых на одном месте, будто выбирая, куда рвануть, бросив своих и место, вдруг ставшее опасным.

— Вали их, братва, всё одно живыми не уйдём! — истошный крик прорезал гвалт, и вперёд вырвалась фигура в ватнике, с Наганом, тыча им во все стороны. — Вали легавых!

К одной фигуре подтянулись ещё трое. Им или уже нечего было терять, или уже нечем было понять, что всё потеряно. Что свет и громовой голос с самых небес — это только начало перед близким и безрадостным концом. Но эта четвёрка слепых и дезориентированных могла, как не раз бывало, спровоцировать остальных, тех, кому или было, что терять, или у кого оставались остатки мозгов.

Выстрел из обреза жахнул по ушам. Вряд ли целились в кого-то — то, как плясали стволы в руке, как дёргалась вся фигура стрелявшего, исключало шансы на прицельную стрельбу. Но в соседней палате зазвенели стёкла.

— Стоять! Забыла приказ⁈ Не выходить, поняла? — я буквально на лету поймал тоненькую фигуру, что мчалась в сторону крыльца. Там, конечно, стоял кордон из Колиных инвалидных ополченцев, но на такой скорости могла, пожалуй, и проскочить.

Она дышала так, будто пробежала стометровку на мировой рекорд, а не считаные несколько метров коридора. Только на щеках не было ни кровинки — лицо цвета тусклого лунного блика и чёрные провалы глаз, откуда блестели синие глаза. Люба, рыженькая санитарка с косичками, трясла головой, прижатая к стене, уверяя, что поняла.

Четырёх «Максимов» Мальцев и Матросов не нашли. Нашли только два.

Один из которых, оставаясь невидимым за углом здания, выдал очередь патронов на двадцать, чёткую, звонкую, механическую. Я не видел самого пулемётчика — только вспышки выстрелов, отразившиеся в глянцевой дверце той полуторки, что была поновее.

Четыре фигуры в свете фар рухнули, как мишени в тире. Я потом заключения подписывал и тела видел — там стреляли точно не по ногам. Жалости к целям пулемётчик испытывал, наверное, не больше, чем те пули, что прошили тела уголовников с близкого расстояния. Повезло, что зенитку не взяли — с ней, как потом рассказал Коля, мороки было больше: доставить, спрятать-замаскировать, прицел-наклон менять… Тут и так хватило всего одной очереди. Но то, как железно лязгнуло что-то из-за угла госпиталя и ещё с трёх точек, невидимых в кромешной тьме, уверяло: смертей хватит всем.

— Повторять не буду! — снова загремел голос с неба. — Кто не сложит оружие и не поднимет руки — ляжет рядом!

Усиленный рупором, он прижимал к земле. С Александром Васильевичем, рычавшим будто с облаков, спорить желающих не нашлось. Один только, трясущийся сильнее остальных, хотел было полоснуть подходившего к нему бойца выхваченным из рукава ножом. Но выстрел откуда-то из темноты не позволил. Этому тоже целили не по конечностям — пуля вошла чуть выше правой брови и выворотила кусок затылочной кости на уровне мочки левого уха. Видимо, с высоты стреляли, судя по углу траектории, с крыши или из окна.

Выводили оставшихся со двора под конвоем. Куда повели — я не интересовался. Ни дальнейшая, ни предыдущая судьба этой рвани меня не волновали совершенно. Но зато ненависть киношного Жеглова к ворам, бандитам и прочим паразитам-кровососам на теле трудового народа я, кажется, стал разделять ещё острее. Потому что видел своими глазами: эти люди шли убивать. Не врага, не на фронте, а здесь, в тылу, врачей, раненых и девчонок-санитарок. По ним было видно, что ничего человеческого в этих мразях не осталось, если вообще когда-то было, и жалости к ним не возникало никакой.

— Ну как по нотам, честное слово! — восхитился Мальцев, обняв меня за плечи. Первый раз я видел его настолько эмоциональным.

Сам я таким не был. Я стоял у крыльца и провожал глазами тела, что заносили в госпитальное отделение для освидетельствования смерти. Сапоги-прохоря, ватники, грязные, сальные, мятые пиджаки под ними. Головных уборов ни на ком не было — видимо, кепки свалились при выстрелах. Так и летели в окружении хмурых ангелов-санитаров — вперёд ногами, простоволосые, нелепые, жалкие. Но жалости не вызывали.

— Ты, Серёг, главное, не забудь самую главную басовую ноту выкопать, — хмыкнул я.

— Какую ноту? — не понял он.

— Ну, ту, что на бечёвочке перед крыльцом. А то так и будет лежать, пока кто-нибудь не споткнётся. Нам тут только такого удара в бубен не хватало в финале.

— А, ты про гранату? — ухмыльнулся он, тыча большим пальцем за спину — Не учи учёного, доктор.

Там, на месте, где полдня простояли обе полуторки, скрывая от глаз возможных наблюдателей то, что происходило между ними, уже работали бойцы. Окапывали осторожно то место, где лежал наш «завершающий аккорд». Когда из-под земли показалась целая связка, не одна граната, а сразу три, скрученных вместе, я аж кашлянул.

— Ого… Ну ты даёшь, разведка. А чего не бомбу сразу? Сотку, пятисотку там… Такими только фашистские танки подрывать, а не гопников глушить.

— Зато с гарантией, — Мальцев был явно доволен.

— Такой гарантией тут во всём квартале бы стёкла повышибало, — я покачал головой. — А на носу зима. Хорошо, что не дошло до барабанов.

— Ещё как хорошо, — долетел в спину задумчивый голос Сергея, когда я уже входил в двери госпиталя.

Внутри было тепло и тихо, только дежурные сёстры переговаривались вполголоса на посту, да из палаты Тимофеева доносился ровный, успокаивающий голос Кати. Она дежурила в ночь и не то читала, не то что-то рассказывала Гавриле, который всё ещё был без сознания. Говорят, они слышат, и голос знакомого или близкого человека может удержать на краю, с этой стороны.

Я прошёл в свою каморку, закрыл дверь и сел на койку. Стянул сапоги, стащил гимнастёрку, положил Наган на самый край тумбочки, так, чтобы и под рукой был, и не смахнуть впотьмах ненароком. Спать не хотелось, в крови оставалось слишком много адреналина, а перед глазами стояли те четыре фигуры в свете фар — как они бежали и падали. И лицо старшины. И помертвевшие глаза Оксаны, будто примёрзшие к безжизненной и сухой серо-восковой маске вместо привычного хитрого прищура Гаврилы Ильича. Только бы выжил он, только бы вышло у нас вычистить брюшину и забрюшинное так, чтобы воспаление не началось снова. Подумалось некстати, что это даже хорошо, что при госпитале не было современной мне лаборатории. Знай я сейчас его показатели по лейкоцитам, С-реактивному белку или СОЭ — вряд ли бы мне это помогло нам обоим. Там, наверное, сейчас что-то и вовсе запредельное. Если и сравнимое с чем-то, то только с уровнем жажды жизни у этих людей: секретного «Иванова», летуна Горелова, хохотуна Козырева или вот его, Тимофеева. Которого почему-то совсем не хотелось терять. Может, от того, что он был первым из живых, кто заговорил со мной в этом времени по-русски?

За приоткрытой дверью, в палате через коридор от моей кельи, тихо запела Катя. Еле слышные слова оказались из того самого репертуара, что мы утверждали сегодня. Точнее, уже вчера. Не сказать, чтоб лучший выбор, наверное, но то, чтобы любимый город мог спать спокойно, пожалуй, было бы сейчас не лишним. Хрупкая девочка, вышедшая из окружения, пережившая бомбёжки, пела для взрослого, в отцы ей годившегося сибиряка, старшины разведчиков. Который сейчас лежал без сознания, продолжая цепляться за жизнь, продолжая выполнять поставленную боевую задачу. Наверняка, отправляя, кто-то опытный, мудрый и усталый тоже сказал ему, как тогда Горбатюк: «Вернуться живым!». И Гаврила Ильич не мог подвести, не должен был. Пройдя все фронты и войны. Для того, чтобы спокойно могли спать и другие города.

Я закрыл глаза. Запах ландыша, казалось, всё ещё витал в воздухе, или мне это только чудилось? Но засыпать было легче, когда всё это было рядом — этот запах, этот голос из коридора, чувство того, что мы сделали всё правильно. Ну и Наган на тумбочке, конечно.