Глава 14 · Попили чайку

— Это чего, Вань? — от неожиданности Оксана назвала меня так при всех. Впервые.

Обычно она строго соблюдала субординацию, не только при посторонних, но и при своих — «Иван Николаевич» или «товарищ военврач». А тут вдруг вырвалось, но никто, кажется, даже не заметил. Все смотрели на Любу. На ту, что ещё минуту назад была своей, нашей санитарочкой, рыженькой хохотушкой с косичками. А теперь оказалась не пойми кем — то ли ядовитой змеёй, то ли особо опасным преступником.

— Коля! — повысил я голос, зная, чувствуя, что он там, за дверью. Не ошибся.

Дверь открылась мгновенно, Чарный шагнул в процедурную, готовый к чему угодно, судя по привычно хмурому лицу. Когда его взгляд упал на Любу, глаза его на мгновение расширились. Но только на мгновение — потом лицо снова стало бесстрастным.

— Сюда всех Серёгиных. Бегом. Глаз c с неё не спускать, не моргать даже, — велел я. — Это она.

Про «не моргать» он тут же приступил к выполнению. Такие глаза просто так не закроешь. Я даже подумал некстати, как они на лице-то у него уместились, как не выпали то ещё, когда он кивнул отрывисто и исчез в коридоре.

— Так, — я обернулся к своим. — Ремни и бинты. И шину черепную, «лиру» которую.

Всё появилось мгновенно. Катя метнулась к шкафу, Маруся повернулась к инструментальному столику, Оксана уже держала в руках моток широкого бинта. Работали молча, без вопросов, без лишних слов. Только дыхание слышалось — частое, напряжённое. Начали с головы.

«Лиру», здоровенную неудобную дуру, использовали при тяжёлых черепно-мозговых. Она фиксировала голову и шейный отдел намертво, крепилась к плечам, и пошевелиться в ней было невозможно. Громоздкая, дурацкая конструкция, похожая одновременно на стульчак для унитаза и на средневековое орудие пыток. Но иммобилизацию давала отличную. А я очень не хотел, чтобы Люба… чтобы эта больная имела хоть какую-то возможность шевелиться. Потому что сравнение с ядовитой змеёй, лежавшей за пазухой, у самого сердца, в голове никак не пропадало. Вот уж на кого не подумал бы.

— Руки-ноги? — деловито уточнила Оксана, когда с верхней шиной закончили.

— Всю. Всю крепим, — я говорил медленно, чувствуя, как начинало стучать сердце. — Оставить только места для внутривенных. Катетер тоже оставить. Внутримышечно и через бинт уколют.

За работой такого не бывало, чтобы сердце колотилось где-то в горле. За операционным столом рассудок был холоден и ясен, руки не дрожали, всё работало строго функционально: мозг принимает решение, мускулы и суставы обеспечивают его выполнение, сердце и сосуды снабжают кровью и то, и другое. А теперь, когда пришло понимание, кого я на руках принёс в процедурку, кого спасал, кому только что собственноручно вводил препараты и промывал желудок, — как с ручника сорвалось. Ведь почти потерял же гадину, почти дал ей уйти, пусть и не зная о том, кем была наша Любаша. И не узнал бы никогда, если бы не Оксана, случайно зашедшая на склад. Лежала бы она там до завтра, а то и до послезавтра.

Да и сейчас-то гарантии нет, что выживет. И вся информация тогда уйдёт туда же, куда она и собиралась: под землю, под холодную и сырую октябрьскую тамбовскую землю, а не к пламенным товарищам с Энгельса. И если не выживет — кого обвинят в том, что не уберёг? Кто последним вводил ей препараты, кто отклонился от принятого протокола лечения?

— На всякий случай, девчата, — сказал я, и голос мой прозвучал глуховато. — Всё делалось по моему приказу. За состояние… больной отвечаю только я. Ясно?

Они кивали вразнобой, и лица тоже были разными. Марусино — непонимающее, растерянное. Она, кажется, пока не сложила два и два, не поняла, что та самая Люба, с которой она вчера чай пила и песни пела, оказалась врагом. Катино — напряжённое, с закушенной губой. Белова всё поняла быстрее, и в её глазах уже стоял тот ужас, который бывает, когда встаёшь с кочки на болоте, и видишь, что прямо за спиной лежала гадюка.

И Оксанино — злющее, аж до белой ярости.

— Это ты насчёт того, что эти тебя за то, что ты её с того света не до конца вытянул, наказывать будут? — уточнила она, ткнув жёстким, как гвоздь, пальцем в потолок.

Если бы у контрреволюции был голос, то только такой.

— Это я насчёт того, что ответственность за каждое назначение и за каждую манипуляцию лежит только и исключительно на мне, — я говорил медленно, акцентируя каждое слово, глядя ей прямо в глаза. — Не на Беловой, не на Климовой и не на Смирновой. Это ясно?

Пауза перед её фамилией, как и мой на неё взгляд, были многозначительными. Хотя значили только одно — желание обезопасить её и девчат.

— Ясно, — буркнула Оксана.

И, кажется, плюнула, судя по тому, как шевельнулась марля на лице, прямо в маску. Но руки её продолжали работать — быстро, чётко, как всегда. Бинты ложились ровно, ремни затягивались туго.

Мальцев со своими появился как раз в тот момент, когда мы закончили фиксацию, будто только и дожидался, пока я завершу этот «инструктаж». Серёга вошёл первым, за ним — ещё двое в серых комбинезонах: молча, быстро, бесшумно, профессионально.

— Факты? — выдохнул он кратко и быстро, оглядывая процедурную. Хотя торопиться, вроде как, было уже и некуда.

— Военфельдшером Смирновой на дальнем складе препаратов была обнаружена Люба… санитарная дружинница… — я запнулся, потому что не знал её фамилии, и перевёл взгляд на Оксану.

— Сличенко Любовь Павловна, одна тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения, — тусклым голосом отозвалась она.

Семнадцать лет? Документам, как водится, тут верили крепко. Но в моём времени привыкли верить глазам, и то не стеснялись проверять.

— В тяжёлом состоянии, — продолжил я, кивнув ей с благодарностью и переводя взгляд на Серёгу, который расставлял жестами своих по углам процедурной. Не сводя глаз с меня. — Приняла смертельную дозу Веронала, в одежде я обнаружил пустой флакон.

Оксана осторожно, медленно достала пузырёк из кармана халата и поставила его на инструментальный стол. Держа его на одном пальце, просунутом в горлышко. Умница. Даже спрашивать не буду, откуда ещё и такие познания в работе криминалистов, как правильно брать улики, чтоб не портить возможных отпечатков. Сам я, кстати, взял его тогда, на складе, двумя пальцами, за донышко и горлышко, тоже неосознанно, но у меня в анамнезе было слишком много криминальных сериалов. А у железной Оксаны Палны — непростая жизнь.

— Мною были проведены реанимационные мероприятия, — продолжал я. — По завершении которых, находясь без сознания, больная произнесла фразу на немецком языке.

— Содержание?

Откуда взялся в процедурной Березин, я не заметил. Судя по тому, как дёрнулись и айкнули все девчата — не я один его появление пропустил.

— «Я осталась совсем одна. Операция в опасности. Нужна срочная эвакуация», — размеренно повторил я.

Андрей Ильич нахмурился и на доброго дедушку перестал быть похож совершенно. Передо мной стоял тот самый человек, который умел проходить сквозь стены в кабинете на Энгельса, цепкий, холодный, смертельно опасный.

— Откуда знаешь немецкий? — спросил он.

— В школе учил. Ну, может, не дословно понял, но, кажется, так, — признался я.

Березин вдруг слово в слово повторил фразу, которую прошептала Люба. С точно такой же интонацией, с теми же самыми ударениями.

— Ух ты! Дословно же! Она же всё так и сказала! — вразнобой подхватили девчата.

Но Дед оборвал лишние реплики одним жестом, коротким, резким, как взмах руки дирижёра. Или палача.

— Дальше?

— Всё, — развёл я руками. — Я вызвал находившегося за дверью сержанта Чарного и приказал срочно доставить лейтенанта Мальцева для обеспечения охраны. Мы за это время начали фиксировать… больную подручными средствами. Шина, ремни, бинты. Как видите.

— Кто ещё знает о случившемся?

Таким собранным и напряжённым я Березина совершенно точно никогда не видел.

— Только присутствующие. И Зина… товарищ Плетнёва — она передавала ведро кипятку для грелок.

Я хотел было пояснить, что Зина стояла в дверях и внутрь не заходила, но Дед тем же резким жестом перевёл в беззвучный режим и меня.

— Прогноз?

— Осторожный, — ответил я привычным термином. — Отёк головного мозга может повториться. Если снова поднимется внутричерепное давление — она скорее всего погибнет. Вероятно, ещё на один раз крови в ней хватит, повторное кровопускание может помочь. Я назначил бы мочевину в сиропе, продолжая внутривенное введение гипертонических растворов.

В том флаконе, что капал в правую ступню, как раз заканчивалось, и я глазами показал Марусе. Она не среагировала, глядя на чекистов, как на горящий огонь революции, не имея сил отвести глаз. Флакон заменила Белова, которой молча кивнула Оксана.

— Шанс гибели? — Товарищ «Дед» цедил слова поштучно не от жадности, а от напряжения, от которого голос его аж звенел.

— Высокий. Щёлочи помогают в выведении барбитала… — начал было пояснять я, но снова зря. Он опять рубанул ладонью, давая понять, что госбезопасности сейчас вообще не до лекций по фармакологии.

— Лейтенант! Организовать доставку лучших врачей города. Быстро. Очень быстро. Эта… гражданка нужна Родине живой. Выполнять!

Мальцев исчез, не дождавшись, пока лязгнет, как затворная рама ТТ, последний слог команды.

— А как он выздоровел? — тихо спросила Оксана.

Мы сидели на кухне у Зины. Была уже глубокая ночь, врачи уехали, Мальцев выставил караулы у дверей процедурной, на этажах и при входе. С каждого из нас взяли очередные подписки. Зина, которую тоже пригласили куда-то, опросили и велели где-то расписаться, сидела привычно на своём обычном месте, но вид у неё был непривычно задумчивый.

Катя с Марусей сидели тут же, прижавшись друг к другу, как птенцы или зайчата. Лида с Колей — на лавке у стены, держась за руки. Коля был бледноват, но спокоен. Лида просто бледновата.

— У него служба такая, — ответил я, поняв, что вопрос был о Березине, который чудесным образом излечился от «тяжёлой коронарной недостаточности» и весь вечер метался по госпиталю, как молодой. И некстати подумал о том, что в перечне баек про «Николины чудеса» сегодня прибавится не одна, а две.

— Железный дед. Так спрашивать умеет, что у него и вон она бы соловушкой пела, — хмуро кивнула Зина на здоровенную свиную голову, что стояла на разделочном столе.

У хрюшкиной запчасти лицо было грустное и задумчивое, и этим они с Плетнёвой были здорово похожи.

— Не говори-ка, — поддержала Оксана. — Такой спросит — чего не знаешь, и то вспомнишь.

Она помолчала, а потом повернулась ко мне:

— А ты про пикротоксин откуда знаешь?

— Не помню, — честно ответил я. — В «Справочнике лечащего врача», кажется, писали. Или в «Руководстве по токсикологии».

— Не читала, — она вздохнула. — «Врачебный рецептурный» читала, но там такого не было.

Я промолчал. Потому что вспомнил: Пётр Иванович Егоров, автор того самого справочника, сейчас был главным терапевтом на каком-то из фронтов. А книгу эту, откуда вспомнилось редким чудом название препарата, напишет лет через двадцать, наверное. Но написано нам будет про то, что он делал уже сейчас, в годы войны.

Открылась дверь, и на вошедшего Мальцева одинаково повернулись все, кроме свиной башки на столе — та появление командира отдельной мотострелковой дивизии особого назначения имени Дзержинского вызывающе проигнорировала.

— Вань, пойдём, — качнул головой он. — Дед зовёт.

Я поднялся, проведя ладонью по плечу Оксаны. Она, кажется, собиралась вскочить следом, но я чуть усилил нажим, надеясь, что вышло незаметно для остальных.

Березин ждал меня в своей палате. Но теперь он не лежал на койке в пижаме под одеялом в пододеяльнике с чёрным прямоугольным штампом, а сидел за столом, в штатском костюме, перед ворохом бумаг. Палата превратилась в филиал кабинета на Энгельса, только портретов вождей с мудрыми лицами не хватало. Перед ним стояли два стакана в подстаканниках.

— Коллеги признали твою методу… неожиданной, — с порога озадачил он.

Я замер у двери, не зная, как реагировать.

— Но эффективной. Да ты садись, чего стоишь-то? Чай будешь? Ваша товарищ Плетнёва, оказывается, «адмиральский» умеет заваривать. Да хорошо на диво, — хмыкнул он, и я только сейчас понял, что за неожиданный аромат стоял в палате.

— Глотну, пожалуй, — я присел на край стула напротив. — Говорят, новый хирург здорово помог, вон, аж график дежурств переверстали. Может, даже высплюсь сегодня. Если повезёт.

Последнюю фразу я произнёс без уверенности.

— Куда ты денешься, выспишься, — пробурчал он, не отрываясь от бумаг. — В толк не возьму, откуда ты такой взялся на мою седую голову… И как ты эту дрянь только спасти умудрился? Эти, коллеги твои, всю плешь мне проели, что при таком отравлении смерть неизбежна. Я их в ту процедурную проводил. Ахали, руками размахивали, нервировали бойцов…

Он хмыкнул как-то совсем по-доброму. Но я не поверил. В искусстве актёрской игры товарища «Деда» у меня сомнений не было. Хотя сейчас, кажется, и не играл вовсе — доволен был. Но поди знай?

— Чудо, говорят. Антинаучное чудо. Или какое-то сказочное везение. Один только всё кивал молча да ампулки пустые смотрел. Забрали таз с блевотиной на изучение, кровь тоже взяли, весь флакон, чуть до драки у них не дошло там. Может, говорят, таблетки перепутала гражданочка?

— Ага. Угля активированного наелась. До комы, — согласился я с равнодушным видом, плохо скрывая скепсис.

— Тот молчаливый тоже про аскорбинку предположил им, — он поднял стакан в подстаканнике и протянул мне. Потом взял второй и чокнулся. Слово к ситуации подходило вполне.

Я отхлебнул. И закашлялся.

— Ого… Ну и здоровье у советских адмиралов, — выдохнул я, переводя дух. Чаю в этом «чае» было либо очень мало, либо не было вообще. Чистейший коньяк.

— А то, — согласился «Дед». — Крепка советская власть!

И снова чокнулся со мной.

Мы проговорили около получаса, но на «чаёк» не налегали — по глотку, не больше. Березин рассказал, что по сигналам из Тамбова были выявлены агенты в Горьком и Сталинграде, установлены и находятся под наблюдением шпионы в Куйбышеве и Кирове. Что это крупнейшая вскрытая вражеская агентурная сеть, раскрытая с каких-то дремучих царских времён, и что командование в Москве высоко оценило темпы и качество работы Тамбовского УНКВД.

Я кивал, искренне радуясь, вот прямо от всей души. Не из-за коньяка, конечно, и не потому, что помнил о полиграфических талантах Деда. А от того, что смог внести ещё один вклад в нашу Победу.

— А то письмо про пенициллин… Тоже кто-то из этих двоих написал?

Догадка о том, что из-за этих тварей прорыв в советской фармакологии мог завалиться под сукно, встревожила.

— Нет, Вань, не они, — покачал головой Березин. — Почерк Сличенко тоже изучил эксперт, и в документах по делу образцы нашлись. Она ведь с мая месяца в Тамбове, и вся эта кодла наркоманов — её рук дело. Как и умудрилась-то, соплюха ведь совсем, семнадцать лет дуре…

— Это вряд ли, — покачал я головой.

— Подробнее, — напрягся он мгновенно.

— Лицо детское, да. Правильно вы говорили тогда про киноленту: чем дольше смотришь — тем больше деталей. Старше она. За двадцать пять ей точно, как бы не все тридцать ли.

— Как узнал? — он аж вперёд подался.

— Предположил пока. Лучше кого-то профильного привлечь для подтверждения — дерматолога, гинеколога… Но я уверен, что в семнадцать лет при нормальном питании и развитии кожа и упругость у груди другие. И волосы… там у неё стриженые или бритые, отросшие. И крашеные. У них, в Германии, может, и посходили все с ума, но не до такой же степени, чтобы школьницам такое делать?

Березин помолчал, глядя на меня остро. Отхлебнул «чайку». Вздохнул.

— Да… А я думал, это у нас профессиональная деформация страшная. А тут вон оно как… Девке-молодке на титьки смотрит, а видит чёрт знает что. Хорошо, всё-таки, что я в доктора́ не пошёл, — тяжко выдохнул он. И подтянул поближе какой-то листок, делая на нём пометки.

Я молчал. Про антибиотики ответа Андрей Ильич не дал, но переспрашивать сейчас было явно лишним.

— Дожились… Где ни попадя волосы красить взялись, — совсем по-стариковски пробормотал он, скривившись. — Гинекологов теперь ей ещё… Тьфу, срамота. И вся работа Абвера по… по этой самой пошла. По крашеной.

Я закашлялся, подавившись воздухом, хотя не помнил, чтоб вдыхал.

— А про лекарства ты правильно спросил. Мы тоже думали, что их рук дело, тварей этих. Но криминалист твёрдо уверен — другой кто-то писал, не они. Да больно хитрый кто-то: под бумагу что-то мягкое подложил, от этого, тот эксперт говорил, почерк меняется сильно. Но какие-то там не то штрихи, не то петли остаются. Нет, Ваня, не они писали, железно. А вот кто именно — пока вопросец…