Глава 20 · Сырое и вареное

— Вань, ну-ка, на-ка, спробуй! — Зина, дрейфовавшая айсбергом по столовой, подошла к нашему столу и поставила передо мной гранёный стакан с чем-то белым и густым.

Я поднял глаза от тарелки с утренней кашей. Плетнёва возвышалась надо мной скальным утёсом, а на лице её была та особая, выжидающе-хитрая полуулыбка кулинара, уверенного в своём шедевре. От стакана пахло кислым молоком — приятно, свежо, по-домашнему.

— Это чего? — на всякий случай уточнил я. От неё, конечно, хлорки ждать не приходилось, но мало ли. А для тех мужиков, у которых лактоза переставала усваиваться с возрастом, даже хлорка в сравнении со стаканом молочка была бы, наверное, не самым плохим вариантом.

— Простокваша! — гордо объявила Зина. — Эта, как её, заразу… Ну, которую учёный-то наш старый выдумал, до революции ещё.

— Мечниковская? — удивилась Оксана, сидевшая напротив. Она отложила ложку и с интересом уставилась на стакан.

А потом удивилась ещё сильнее. Потому что я, вместо того чтобы отхлебнуть или взять ложку и попробовать густой напиток, сунул в стакан палец и принялся изучать содержимое. Растёр белую массу между большим и указательным, понюхал, поднёс ближе к свету, падавшему из окна.

— Евонная, ага, — ответила Зина, с тревогой следя за моими манипуляциями. — У Семёновны той, что вы с Первомайской-то привели, сноха старшая на молзаводе служит, вот через неё и добыли закваску. Говорят, путная, из старых ещё запасов… А он, часом, не приболел ли у тебя, Окся? Чего это с ним?

— Задумался, видать, крепко, — напряжённо ответила Смирнова. — С той поры, как ему тогда за Днепром все мозги напрочь отшибло, бывает с ним такое. Ваня-а-а… Ты как?

Её ладонь помахала между мной и стаканом, но я не обратил на это внимания. Стакан настоящей мечниковской простокваши. Тот самый редкий кисломолочный продукт, который я любил в прошлой жизни, в будущем, наравне с мацони и айраном. Только вот они, те, другие, не были настолько полезными.

Память как по команде подсунула статью, читанную ещё на втором или третьем курсе, про ацидофильную пасту Варвары Верещагиной. О том, как с её помощью в войну лечили гнойные раны и тяжёлые ожоги. Молочнокислые бактерии подавляли рост стафилококков и синегнойной палочки, сочетая, грубо, очень грубо говоря, эффект антисептика и антибиотика. Конечно, до настоящего пенициллина им было далеко, но если выбор стоял между «залить раненому в брюшную полость кефиру снаружи и спасти» и «дать ему умереть от заражения крови»… то вопрос не стоял, отпадая за очевидностью решения.

— Нет, не везёт тебе, Окся, — донёсся будто откуда-то издалека голос Плетнёвой. — В кои-то веки путного мужика сыскала — и тот насквозь контуженный. Где ж ты так нагрешила-то, мать?

— Завидуй молча, хлеборезка, — от того, насколько напряжённо прозвучал тон Смирновой, я потряс головой и проморгался. — Ку-ку. Доброе утро, Ваня. Как спалось?

Они обе смотрели на меня обеспокоенно, хоть и старались не подавать виду.

— А как с молоком в госпитале? — спросил я Плетнёву, продолжая думать о своём.

— Пока ты не озадачился — нормально было, — пробурчала она, скрещивая руки под грудью. — А теперь надо смотреть, как бы не скисло всё, на рожу твою глядючи. Опять, поди, какое-нибудь окаянство выдумал? Пилюльки катать из молока и мышиного дерьма теперь станешь?

— Почти, — кивнул я. — Только не катать, а квасить, и не пилюльки, а пасту.

Рецепт вспомнился полностью. Там и вспоминать-то почти нечего было: температуру только выдерживать правильную, а сделаться простокваша могла и сама. Только вот та, что сама, не давала бы нужного эффекта. Нужна была особая закваска — ацидофильная палочка, а не болгарская. Та самая, которую Верещагина использовала для своей пасты.

— Говорю же, Окся: это цыганка тебя прокляла, точно, уж как пить дать! — Зина припечатала по столу широкой ладонью так, что Лида, сидевшая рядом, ойкнула и едва не пролила компот. — Остальные-то хоть квасят по-людски, а твой-то, гляди-ка, пасту какую-то выдумал! Из простокваши! Это ж надо до такого додуматься!

— Да помолчи ты, балаболка! — отмахнулась товарищ военфельдшер, явно заинтересовавшись. — Вань, чего?

— Надо по аптекам или на том же молзаводе узнать, — начал я, чувствуя, как мысль обретает чёткость. — Болгарская палочка — хорошо, но ацидофильная лучше. Пасту на раны, жидким ацидофилином даже полости промывать можно, они подавляют рост гноеродных бактерий. Прав был Илья Ильич Мечников, не зря ему тогда Нобелевскую премию выдали.

— Тоже в «Справочнике лечащего врача» писали? — с ненатуральным равнодушием уточнил Коля.

По нему было видно, что всё, сказанное мной, он привычно и прилежно запоминал, но со сложными словами вроде «синегнойных палочек» и «ацидофильной пасты» приходилось труднее. Он, вон, даже ложку отложил, чтобы не отвлекаться.

— Нет, это в «Мурзилке» было, — буркнул я, не глядя на него.

И отхлебнул-таки простокваши, пока Зина и Оксана одинаково фыркали и сочувственно глядели на ещё сильнее нахмурившегося разведчика. Простокваша оказалась отменной — густая, прохладная, с той самой кислинкой, которую я помнил из будущего. И из детства, Ваниного детства, где его мама делала такую же в крынке, завёрнутой в полотенце, на печке с изразцами.

— Вкусно, — сказал я. — Спасибо, Зин. И передай спасибо снохе Семёновны. А про пасту я с Николаем Сергеевичем поговорю. Если всё получится — это будет не хуже стрептоцида, и дешевле в сто раз.

Плетнёва только головой покачала, но в глазах её мелькнуло уважение. Она привыкла к моим «штукам» и уже не спорила, по крайней мере, до тех пор, пока не требовалось защищать её кухню от очередного Николинского «окаянства».

— Короче, так, — начал Чарный, плюхнувшись на койку.

Был уже вечер, я заканчивал писать историю болезни, а он только что вернулся из города. Выглядел Коля уставшим, но довольным. Санитарный казак вытащил из кармана гимнастёрки мятый листок и заглянул в него.

— Тут есть в Тамбове институт э-пи-де-ми-о-ло-гии…

Слово, даже прочитанное по бумажке, далось ему с трудом.

— … и ми-кро-би-о-ло-гии, — второе было не особо легче. — Говорят, у них там всякой заразы завались, но чтобы тебе нужную выдали бациллу или штамп…

— Штамм, — поправил я автоматически, не отрываясь от писанины.

— Сам пойдёшь, если будешь дальше умничать, — обиделся он.

— Молчу-молчу, излагай давай, — поднял я руки, откладывая перо.

— Вот то-то же… — он снова заглянул в листочек. — Короче, чтоб нужную заразу выдали и не напутали ничего, надо им на бумажке написать. А то там тоже все умные сплошь и секретные — куда деваться. Серёгин мандат, чтоб проверить, аж на Энгельса позвонить не поленились. Пока дозвонились, пока то да сё…

— Молодцы какие, бдительные товарищи, — усмехнулся я.

Но про себя оценил их бдительность по достоинству. Представления не имел, что в Тамбове водился такой институт, а уж думать о том, какие штаммы там хранились, и что случилось бы, дорвись до них враг, не хотелось совершенно.

— Держи, — я протянул Коле заранее приготовленную бумажку.

На ней было выведено латинское название — Lactobacillus acidophilus — и краткое описание технологии производства простокваши. Благо, там и писать-то было почти нечего: температура, время, пропорции. Другое дело, что объяснить, почему вместо предложенной профессором Мечниковым болгарской палочки решил использовать именно ацидофильную, я не мог. И ссылаться на «Мурзилку» теперь казалось уже не так смешно, как за завтраком.

Но Ваня Николин по-прежнему был никудышным шпионом, зато хорошим студентом и неплохим врачом. И если выпадал шанс, как сейчас, помочь хотя бы нескольким раненым, да ещё с возможностью оставить задел на дальнейшее изучение, то сомнений у меня даже не возникало. Зайди сейчас Мальцев с Березиным — поднимусь и молча поеду к ним в казематы. Но работа будет идти и раненые будут поправляться.

Была сперва ещё мысль о том, что я краду у Верещагиной какое-то там звание и премию, какими её наградили, то есть наградят, не то в сорок втором, не то в сорок шестом. Но и от этой мысли отмахнулся. Потому что был уверен: как и Гавриил Абрамович Илизаров, Варвара Ивановна Верещагина вряд ли между сотнями и тысячами спасённых солдат и премией выбрала бы премию. Только смутился чуть, понимая, что лезу в один ряд с великими врачами и подвижниками. Но и эту мысль отогнал, потому что пришла пора провожать со двора Сличенко.

Её вывозили уже по-тёмному. Двор госпиталя был пуст, если не считать двух одинаковых чёрных легковых машин с тонкими красными полосками вдоль бортов и крытого фургона с красным крестом. Санитары вынесли носилки, на которых, притянутая ремнями, лежала Люба. То есть гражданка Сличенко.

По настоянию Серёги Мальцева, ей завязали рот, закрепив между зубами деревяшку. Я ещё уточнил, зачем, и поразился, услышав короткое:

— Чтоб жало себе не отгрызла.

Хотя чего ещё можно было ожидать от шпионки с таким послужным списком? На голову, прямо поверх громоздкой «лиры», ей натянули наволочку, а поверх — мешок из парусины. Тоже странное решение, на мой взгляд, вряд ли она не знала дороги до улицы Энгельса. Но свой взгляд, как и собственные выводы, я оставил при себе.

Журнал назначений, выписку и историю болезни со всеми процедурами я вручил Серёге. Он с непроницаемым видом при мне завернул всё это в плотную серую бумагу, перемотал шпагатом и налепил сверху полоску с тревожными красными надписями. А потом проследил, чтобы я расписался тоже, так, чтобы часть подписи «заехала» с белой бумажной «пломбы» на серую обёрточную.

Я все распоряжения дзержинца выполнил без разговоров. Меня вполне устраивало то, что самого ехать с этой тварью никуда не заставили, это было уже очень хорошо. Фургон тронулся, выехал за ворота и исчез в темноте опускавшейся на город осенней ночи. Я постоял ещё немного на крыльце, глядя ему вслед, а потом пошёл в корпус. Для того, чтобы сразу же узнать от Коли, что меня вызывает к себе Николай Сергеевич.

«Верхнего» света в его кабинете не было, горела только настольная лампа с зелёным стеклянным колпаком, и в её свете я увидел человека, которого раньше не встречал. За столом начальника госпиталя, вполоборота к двери, сидел высокий седоватый брюнет с породистым, дворянским лицом. Такие лица можно было увидеть в учебниках, музеях или старых фильмах про белогвардейцев. Он перевёл на меня взгляд, изучая так же, как я не так давно изучал деревянный протез Фёдора Пантелеевича, скупо, равнодушно, профессионально, явно думая о своём, а не о том, что про этот взгляд подумают другие.

Покровский стоял у окна, ближе к портрету товарища Сталина, заложив руки за спину, и вид у него при этом был непривычно напряжённый. Обычно спокойный, даже флегматичный, сейчас он на себя походил слабо.

— Иван Николаевич, проходи, садись! — сказал он, указывая на свободный стул. Голос его звучал вроде бы ровно, но плохо скрытое волнение я уловил. — Вот, интересуются тобой коллеги. Без году неделя в Тамбове — а уже столько шороху навёл.

Я прошёл и сел на указанный стул. Незнакомец продолжал разглядывать меня спокойно, без тени смущения или неловкости. Так смотрят, наверное, в ломбарде на вещь, ценность которой ещё предстоит определить, или в институте, на выкладки, содержание которых пока изучено не полностью. И по этому взгляду не было ни малейшей возможности понять, чьи же именно коллеги заинтересовались мной теперь.

— Здравствуйте, — произнёс я нейтрально, так и не определив, как лучше было обращаться к этому человеку. Он был в штатском тёмно-синем костюме, при галстуке, но что-то выдавало в нём человека, привыкшего к дисциплине.

— Здравствуйте, товарищ Николин, — ответил он. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курит и мало говорит. — Много о вас наслышан. Весьма много.

Он сделал паузу, и в комнате повисла многозначительная тишина. Покровский переминался у окна, и сцепленные за спиной руки вынимать не спешил. Как и садиться за стол, на своё привычное место. Я сидел, положив ладони перед собой на сукно, и ждал.

— Меня зовут Владимир Николаевич, — продолжил незнакомец. — Я представляю ведомство, которое занимается вопросами медицинского снабжения и… так скажем, некоторых перспективных разработок. Меня крайне заинтересовали некоторые ваши идеи.

Он достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и развернул его. Я сразу узнал свои каракули — тот самый набросок-эскиз аппарата для внеочагового остеосинтеза, что я передал тогда с Таниным папой на завод «Ревтруд». Ну да, глупо было надеяться на что-то другое…

— Вот это, — Владимир Николаевич ткнул пальцем в рисунок. — Вы не могли бы пояснить, товарищ Николин, откуда у вас такие соображения? И главное — где вы их применяли раньше?

Я молчал, перебирая в уме те несколько оставшихся вариантов, что отобрал при «внутренней репетиции» этого разговора. Вопрос был задан в лоб, без лишней болтовни и ходьбы вокруг да около. И от ответа на него зависело многое. Но руки не заламывали, на пол лицом не роняли, беседа шла насквозь вежливо. Пока.

— Это, я полагаю, как раз ваш профиль, Владимир Николаевич. Та самая перспективная разработка, основанная на систематизированных наблюдениях за ранеными, — начал я медленно. — Я много оперировал, видел разные типы огнестрельных и осколочных переломов. По результатам проведённого анализа пришёл к выводу, что традиционные методы фиксации, такие как гипс и вытяжение, не всегда приводят к достижению желаемых результатов. Особенно при оскольчатых переломах и значимых дефектах костной ткани. И процент инвалидизирующих травм слишком высок.

— Логично, — кивнул он. — Но вы говорите так, будто уже видели эту разработку в действии. Так, словно этот механизм где-то существует… и применяется. Где именно?

— К сожалению, пока только в моём воображении, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Но я совершенно точно представляю, как он должен работать. Пока это только гипотеза, которую я хочу и обязан проверить.

— Гипотеза, — повторил он, глядя на меня ничуть не менее внимательно, чем Березин при нашей второй встрече. — Гипотеза, основанная на отменном знании анатомии, физиологии, военно-полевой хирургии и… ещё чего-то, что вы, видимо, не хотите называть?

Он замолчал, сканируя меня острым взглядом. А потом вдруг неожиданно улыбнулся. Глаза, брови и лоб в мимике не участвовали, но чисто технически — это была улыбка.

— Что же, товарищ Николин. Я здесь не для того, чтобы вас допрашивать. Моя задача — оценить перспективность, возможную пользу ваших предложений. И помочь с их реализацией, если результаты оценки будет убедительными.

Теперь он выглядел, как человек, у которого возле одной руки Наган, а около другой — кошель с монетами. И он может позволить себе выбирать, чем именно рассчитаться за то, что его заинтересовало. И явно знает больше, чем говорит, и эта его «помощь» может обернуться чем угодно.

— Скажите, Владимир Николаевич, — спросил я, — а откуда у вас этот эскиз?

— От товарища Сухорукова, — ответил он просто. — Степан Фёдорович обратился к моим коллегам за консультацией по поводу допуска к работе с особо ценными материалами. Ваш чертёж был приложен к заявке. И, надо сказать, произвёл там некоторый фурор.

Покровский кашлянул, обернувшись на портрет. Владимир Николаевич перевёл взгляд на него, потом на товарища Сталина, и снова на начальника госпиталя.

— Николай Сергеевич, — сказал он, — я попрошу вас оставить нас наедине. Ненадолго.

Покровский кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Быстрее обычного, так он на моей памяти только в операционные спешил. Я остался один на один с загадочным представителем не менее загадочного ведомства.

— Иван Николаевич, — начал он, понижая голос, — я буду с вами откровенен. Да, в надежде на ответную искренность, конечно, но это не принципиально. Ваши идеи, и про аппарат, и про методы обработки ранений, и даже про принципы полевой сортировки раненых… они несколько опережают нынешний уровень советской медицины. И не только советской. Это не может не вызывать вопросов.

Я молчал. Потому что сам это прекрасно понимал, но вопросов пока не было. А товарищ в костюме продолжал:

— Но я не чекист, а врач. Моя задача, как и ваша, я полагаю, не в том, чтобы ловить шпионов, а в том, чтобы спасать жизни советских граждан. Если ваши знания могут помочь в этом мне и моим коллегам по всему Союзу — я сделаю всё для того, чтобы их распространить и применить повсеместно.

Я продолжал молчать, глядя на него в упор. Не как партизан на допросе, и не как увлечённый до полного отторжения от реальности учёный. Скорее, как тот, напротив которого сидел человек с золотом и револьвером. Тот, чьё будущее решалось не за этим столом, но здесь и сейчас можно было получить хотя бы часть ответов. Так же, как недавнее признание того, что результаты оценки работы странного молодого хирурга уже были оценены как достаточные для того, чтобы направить сюда, в Тамбов, человека с такими, мягко скажем, нетамбовским лицом и манерой диалога.

— Может быть, вы гений-самоучка, — предположил ровно Николай Сергеевич, так и не дождавшись встречной реплики с моей стороны. — Может быть, у вас был учитель, о котором вы не хотите или не можете говорить. Может быть, какие-то наработки, о которых почему-то неизвестно профильным Наркоматам, вёл ваш покойный отец и его коллеги. Мне это не важно. Важно то, что часть ваших методик уже работает и уже возвращает в строй бойцов и командиров Красной Армии. И мы… я хотел бы, чтобы они работали не только в одном госпитале, а по всей стране.

Он встал и протянул мне руку через стол. Лицо его, поднявшись выше, тревожно и как-то демонически окрасилось в зелёный от настольной лампы.

— Я уезжаю завтра в Москву. И я хочу взять с собой ваши наработки. Все, которые вы сочтёте нужным передать. Это не приказ, товарищ Николин. Это просьба.

Я встал и пожал его руку, на миг опустив глаза. Ладонь у него была сухая, крепкая, с характерно подстриженными ногтями. Рука хирурга, коллеги. Моего коллеги

— Я подготовлю, — сказал я. — Всё, что успею. И, если возможно, хотел бы просить о каком-то способе связи. Вдруг ещё что-то придёт на ум?

Да, прозвучало не вполне искренне и убедительно, но с задачей я, кажется, справился. Теперь в улыбке на бледно-зеленоватом лице приняли участие и глаза.

— Вот и славно, — кивнул он. — Полагаю, товарищ Березин, с которым вы уже довольно давно знакомы, подойдёт?

— Работать со специалистом уровня Андрея Ильича — честь для меня, — вот теперь вышло предельно искренне. Потому что оно дело — работать с такими волкодавами по одну сторону, и совсем другое — по разные. Я не пробовал, конечно, и желания пробовать не имел совершенно.

Владимир Николаевич усмехнулся и направился к двери. Обернувшись у самого порога, уже положив руку на медную ручку.

— Да, чуть не забыл. Патефон будет доставлен в госпиталь в ближайшие дни, вместе с набором грампластинок. Считайте это скромным подарком от нашего ведомства. Так сказать, в счёт будущих заслуг.

И он вышел, оставив меня стоять посреди кабинета начальника госпиталя. Под мудрым взглядом из-под характерных, по-кавказски изогнутых бровей, с каким смотрел куда-то мимо меня с портрета усталый вождь в сером френче…