Глава 24 · Сыграть в ящик

— Катя, собери мне сведения, сколько у нас ампутантов сейчас всего. С разбивкой на три группы: в первой — ниже локтя или колена, одна конечность, во второй — выше, одна тоже, в третьей — множественные.

Смотреть на притихшего после инъекции парня было тоже больно, даже мне. Он лежал, разметавшись по койке, и теперь, не искажённое болью, лицо его казалось совсем детским, несмотря на щетину, на задубевшую от ветра и Солнца кожу, несмотря на то, что ему наверняка уже довелось пережить за эти несколько месяцев войны. Я много видел и ещё больше слышал и читал про таких, которые до последнего борются с фантомными болями в утраченных руках или ногах. Кричат по ночам, сжимая культю, требуя у санитарок сделать укол в пальцы, которых давно нет. А потом… Потом проигрывают. Потому что победить смерть нельзя, можно только обмануть.

— Сейчас, минуточку, — вернула меня из памяти в реальность Белова.

Судя по закушенной губе и расфокусированному чуть взгляду, она прямо сейчас сводила таблицу. Вот же машина, компьютер, а не медсестра! Я смотрел на неё и думал, что такие, как Катя — тоже чудо. Способность постоянно держать в уме десятки и сотни разных фамилий, диагнозов, назначений…

— Спешки нет, Кать, до обеда вполне терпит, — сбавил я обороты её вычислительным мощностям.

Она моргнула, и во взгляд вернулось, как говорил один мой друг, присутствие — выражение его перестало быть таким тревожно-отсутствующим.

— Коль! — я уже прямо как-то привык, что где ни позови — он везде тут же отзывается. Не ошибся и сейчас.

— Здесь, — донеслось от двери.

— Плотника найди мне. Есть же при госпитале плотник? А ещё спроси у водителей, нет ли куска покрышки старой, ненужной? И камеры тоже.

В голове уже выстраивались нужные цепочки, огибая недоступные для этого времени технологии и материалы. Нету пока кибернетики и нанотехнологий? Не беда. Позовём плотника, столяра, кузнеца, чёрта лысого, но задачу решим.

— Большие? — только и уточнил Чарный.

— Кто? — видимо, день такой был сегодня, слишком щедрый на тупые вопросы.

— Куски резины-то, — пояснил он.

— А. Вот такие, — я ладонями показал участок, примерно повторявший размер подошвы сапога сорок третьего размера. Или сорок четвёртого, не принципиально.

— Хорошо, — донеслось уже из коридора, в такт ускоряющимся шагам санитарного казака.

— Мне бы тоже укольчик, доктор! — хрипло раздалось за спиной.

На соседней койке тяжело дышал ещё один боец. Я сразу заметил испарину на белой коже лба и над верхней губой, тоже бледной. Одеяло, сжатое в кулак. Одной рукой сжатое — второй не было у него. И пронзительный взгляд белых от боли глаз.

— Браток, ну-ка глянь на меня, — требовательно велел я, подойдя ближе. — Дай мне руку.

Он привычно дёрнул обрубком правой, скривился от боли и протянул неловко левую, выпустив одеяло. На котором осталось мокрое от пота пятно. Я взял его за кисть. Пульс шкалил.

— Зеркало из сестринской, бегом! — приказал я, но, видимо, слишком уж командно — у двери пискнули, столкнувшись на бегу девчата.

Я быстро осмотрел палату и заметил какой-то ящик, накрытый одеялом. Стянув его, увидел внутри трёх котят — маленьких, едва глаза открывших. Они лежали в куче сена, сбившись в один пушистый комок, и тихонько попискивали.

— Вы не ругайтесь только, доктор! — просипел однорукий. — Сестрички тех котеек принесли. Помёрзнут же на дворе-то в зиму, а мамку у них бомбой убило.

Вот так. Куда ни глянь — кругом жертвы. Великая война только началась, невозможные потери ещё впереди, но уже котята — и те сироты. Маленькие, беспомощные, тёплые, они сбились в кучку и дышали часто-часто, и им не было дела, падали ли где-то бомбы, умирали ли где-то люди. Им просто хотелось жить.

— Не буду ругаться, — сглотнув, ответил я. — На-ка погладь одного, а ты, Кать, этих пока держи.

Я осторожно вынул полосатого котёнка из ящика и положил его на одеяло перед раненым. Белова замерла рядом, удерживая на коленях чёрного и трёхцветного. Левая рука бойца с неровно остриженными ногтями неуверенно опустилась на мягкую шёрстку. Котёнок пискнул было, но тут же замурчал довольно.

А я тем временем выбил дно у ящика, вытряхнув сено прямо на пол. Вся палата, включая животных, наблюдала за мной с недоумением и тревогой. Вбежали Света с Марусей, которая держала на вытянутых руках мутноватое прямоугольное зеркало — то самое, что висело слева на стене в сестринской. Я обратил на него внимание ещё в первый раз, проходя мимо, когда дверь туда была случайно приоткрыта. Видимо, судьба такая была у Климовой — вбегать в нужное время со стекляшками наперевес. Ну хоть не перепугала никого, как в тот раз, с большой линзой. Сейчас предмет был вполне привычный — обычное зеркало, в простой деревянной раме, с небольшими пятнами на старой амальгаме, с трещиной в правом нижнем углу.

Я установил ящик на тумбочку «на попа», приложил зеркало вместо днища. Присмотрелся, чуть поправил, придавил с другой стороны парой подушек, чтобы не упало. Присмотрелся ещё раз. В зеркале отражалась часть палаты, край койки, мои руки.

— Так, давай пушистика сюда мне, — протянул я ладонь.

Боец осторожно, двумя пальцами, поднял полосатого за шкирку. Тот запищал, явно недовольный грубым обращением, и задрыгал лапками.

— Ты гляди-ка, ругается, прям как наша Пална, — хмыкнула Маруся.

Робкие смешки пронеслись по палате.

— Тебя так за шиворот подвесить бы — я б глянула, как бы ты запела да ножками сучить начала, — раздался от дверей знакомый голос. Родной. Я улыбнулся, не оборачиваясь.

— Как звать тебя, браток? — я сел на койку раненого, придерживая котёнка, что недоумённо озирался перед ящиком, отражаясь в зеркале.

— Вася я, — прошептал тот, не сводя глаз с зеркала. — Рядовой триста…

— Не надо, Вася, так Вася, — перебил я, не позволяя ему тратить силы на лишние слова. — Садись-ка давай.

Я придержал его, помог свесить ноги и усесться перед тумбочкой. В палате стояла тишина, которую нарушали только его хриплое прерывистое дыхание и писк котят. Все замерли, глядя на эту странную непонятную конструкцию из ящика и зеркала.

— А теперь смотри, Вася, — заговорил я тихо, почти ласково. — Вон котёнок, видишь? Вон он, в зеркале отражается. А вот рука твоя.

Я взял его левую руку и поднёс ближе, так, чтобы отразилась и она. Он увидел своё запястье, пальцы, неровные ногти. Отражение второй руки — той самой, которой у него не было.

— А теперь сожми кулак. Разожми. Снова сожми. Пальцами пошевели.

Дыхание его стало ровнее. Он смотрел в зеркало, как заворожённый, и его левая рука двигалась, а её отражение, его правая рука, которой не было, двигалась вместе с ней.

— Погладь котейку-то, не спугни только.

Ладони, живая и отражение, потянулись синхронно к полосатым спинкам. И осторожно, двумя пальцами, провели по шёрстке. Котята по обе стороны зеркала потянулись навстречу скупой солдатской ласке.

— Это как же⁈. Колдовство, что ли? — ахнул Вася.

Я смотрел на него внимательно, отмечая, как поменялся размер зрачка, как возвращался на щёки румянец, как пропадали вздутые сосуды на висках. Боль уходила. Он ещё не до конца сам понял этого, но мозг его уже принимал новые вводные, реагируя так, как и было нужно.

— А это, брат, новая директива партии. Секретная пока, но тебе, как сознательному, я, так и быть, скажу, — заговорил я вполголоса. — Поскольку лекарства нужно беречь, решено было на Пленуме ЦК привлечь к работе в госпиталях сознательных товарищей из кошек. Уходит боль?

— Ага, — он вытаращился на меня.

— Ты на руку смотри и на котёнка, а не на меня, — велел я. — А то помнёшь ненароком, а ему ещё работать и работать, как медному чайнику.

Вася дисциплинированно дёрнул головой и уставился на свою руку и мурчавший комочек под ней. Котёнок, освоившись, уже подставил пузико и довольно жмурился, пробуя ловить лапками дрожащие пальцы.

— Вот как-то так. Кота называем Морфеем, зачисляем в штат, ставим на довольствие. Товарищ Костакова, прошу проследить, — продолжал нести чушь я, понимая, что именно эта чушь сейчас удерживает внимание бойца, пусть даже полным своим идиотизмом, и не даёт боли вернуться.

— Да, товарищ Николин, — шёпотом отозвалась Света, глядя на то, что творилось в палате. — Только это… Кошечка она…

— Да? Тогда Морфейкой, — разрешил я. — Сеансы зеркальной кототерапии проводить в течение пяти-десяти минут, три раза в день. Возьми у Кати список ампутантов, как готов будет, и посчитай, сколько нам надо ящиков и сколько зеркал, чтобы всем хватило, из двух первых групп. Не разом, конечно, в несколько заходов. Как посчитаешь — мне скажи, подумаем, где взять.

— А котят-то ведь три только, — выдохнула Климова, не сводя глаз с очередного Николиного чуда.

— Это не важно. Достаточно просто видеть в зеркале движение конечности, так, чтобы культя оставалась вне поля зрения. Так что Морфейка тут — факультатив. Особо сознательные бойцы и командиры Красной Армии справятся без её помощи. Ты, Вася, сознательный?

Он поднял левую руку и культю правой, переводя взгляд с ладони на то место, где должна была быть вторая ладонь. А потом посмотрел на меня. Боли в глазах не было. Слёзы были — тихие, благодарные, — а вот боль ушла.

— Это чего такое было, Вань? — спросила Оксана, когда мы вышли из палаты.

— Зеркальная терапия, я ж сказал, — пожал я плечами. — Мозг сам перестаёт подавать сигналы боли, когда видит перед собой живую и здоровую руку или ногу. Он, мозг-то, умный, конечно. Но можно обмануть и его.

— Про это тоже в «Мурзилке» писали? — от прозвучавшего неожиданно голоса Чарного Окся вздрогнула и тут же обрушилась на него:

— Ты чего подкрадываешься, морда⁈ А если бы сердце зашлось?

— Да тебе, Пална, чтобы зайтись, много не надо, — фыркнул он. — Но не зашлось же? Вот и дальше не заходись.

— Нет, Коль, в «Мурзилке» такого не читал, — я опять решил вмешаться, пока они не сцепились. — У нас была кафедра нормальной физиологии в университете, заведовал ей Кроль, Михаил Борисович. Доктор известный, самого товарища Ленина лечил.

При упоминании о вожде мирового пролетариата спины у Смирновой и Чарного стали прямее, а лица — серьёзнее.

— Вот он и его ученики и приметили такой эффект, — уверенно закончил я.

Хоть и не имел ни малейшего представления о том, как соотносился неизвестный мне Кроль из Ваниной памяти с зеркальной терапией фантомных болей, которую изучал и описывал индийский доктор Рамачандран, но очень сильно позже. Зато в эффективности метода у меня никаких сомнений не было. Я видел, как он работает там, и видел глаза Васи, в которых только что погасла боль, тут.

— Эва как… ну, если самого Ленина лечил, — с уважением протянул Коля.

— А то. Наука, брат, — важно кивнул я.

— Там это, плотник-то нужен ли ещё? — опомнился он.

— Конечно, нужен! Где он?

— У Зинаиды Ивановны посадил пока, их же с улицы сюда калачом не заманишь, не любят они кровищу да стоны тутошние, — пояснил Чарный, а Оксана только глаза закатила.

— Ну а кто ж любит-то, — понимающе кивнул я. — А ты чем заманил?

— Это… Так калачом, выходит, — удивлённо отозвался Коля.

А на щеках моей Окси появились знакомые ямочки. Я не удержался и улыбнулся в ответ.

На кухне было тепло и пахло свежей выпечкой. Сухощавый старичок сидел за столом и благообразно кушал упомянутый ранее калач, прихлёбывая из блюдца чай с таким звуком, что аж передёргивало. Зина смотрела на него, подперев щёку, слушая внимательно и с почтением.

— Во-о-от, дочка. Это если осина. А липа — она совсем другое дерево, тёплое, лёгкое, податливое, потому им дымоходы чистить — дураком быть насквозь, кованый топор! Зато посуда с неё выходит на загляденье! Ложки, плошки, ковши — всё лёгкое, гладкое, и глаз, и руку радует.

— Хлеб да соль, — поприветствовал я дедушку, склонив вежливо голову.

— Милости просим, — степенно поклонился он в ответ, отламывая кусочек от калача и протягивая мне.

Наверное, это был какой-то традиционный ритуал, до наших дней не доживший, но очень важный. Зина протянула мне с поклоном стакан чаю. Я прожевал хлеб и запил.

— Как величать вас? — почему-то спросилось именно так, на старый лад. Но дед улыбнулся.

— Кондратием нарекли. Батюшку-покойника Степаном звали, Ненашевы мы. Но ты уж по-простому ко мне, сынок, не «выкай», не приучен.

— Приятно познакомиться, Кондратий Степанович, — снова склонил я голову. — А я Николин Иван.

— Кто ж в «четырёхсотом» доктора Николина не знает, кованый топор? — хитро улыбнулся старик.

Прозвучало как-то двусмысленно, но я решил внимания не обращать. Мало ли, что там, снаружи, обо мне болтают.

— Интересно вы… ты, Кондратий Степанович, про деревья рассказывал. Видно, что ремесло своё любишь и знаешь крепко, — польстил я деду «для знакомства».

И получил в ответ познавательную лекцию чуть ли не на полчаса о свойствах и особенностях древесины средней полосы. Плотник-энтузиаст начисто забыл про чай, увлёкшись рассказом о том, чем ясень отличается от дуба и почему для оконных рам лучше не брать ёлку. Прервать поток энциклопедических знаний удалось не сразу. Но удалось.

— Помощь твоя нужна, товарищ Ненашев, — начал я, когда он наконец перевёл дух. — Много бойцов у нас без рук да без ног остались, поотрывало на войне начисто. Сможешь ли сладить деревянные им? Работа тонкая, ювелирная.

— Чего ж там тонкого? — пренебрежительно отозвался он. — Плаху-то обтесать любому по плечу.

— Не скажи, — покачал я головой. — Им, вон, плахи к ногам да рукам привязывают, а те натирают, наминают, вреда больше, чем пользы выходит. Да и сам знаешь, поди: можно одну часть к другой так криво приладить, что они обе изломаются.

Дед бросил перебивать и морщиться. Кажется, клюнуло. В его глазах загорелся профессиональный интерес.

— Чтоб польза была, чтоб не ковыляли утками по двору, а ходили хорошо, как на живых ногах, по-другому ладить надо.

— Покажешь? — аж вспыхнули блёклые глаза плотника.

Точно, клюнуло.

— Покажу. Только надо мерки снимать будет, а для того придётся на раненых смотреть. Не забоишься ли?

Да, это была провокация. Да, она работала всегда, не подвела и тут.

— Я, сынок, бояться-то после Первой Германской отвык, и в Гражданскую наново не научился, — он воинственно поднял редкую бороду.

— Герой! Как есть — герой, Кондратий Степанович! — восхищённо сказал я. — Тогда допивай чай, да пошли.

Я показал бледному старику, замершему у стола в халате и маске, как накладываются гипсовые повязки на свежую, вчерашнюю буквально, культю. Объяснил, показывая пальцем, на какие участки оставшейся конечности должен приходить вес тела, чтобы нежная кожа не рвалась вокруг шва, чтобы не было повреждений. Рассказал, что глубокая культеприёмная гильза, пусть даже из дерева, куда лучше, чем палка, наверху у которой грубая выемка, выстланная войлоком. Что важно правильно распределять нагрузку, чтобы человек не падал при ходьбе, чтобы суставы не разрушались.

Дед кивал молча. Стоявший за ним Чарный не кивал, но запоминали всё сказанное они, наверное, одинаково. У обоих были цепкие, внимательные глаза людей, привыкших работать руками и головами.

Вечером, когда гипс застыл, я осторожно распилил слепок, показывая, обводя кое-где карандашом, внутри те самые участки, о которых говорил в перевязочной. Плотник солидно поджимал губы, вроде как нечего по сто раз одно и то же повторять, дурных нема, но не перебивал. Только иногда задавал вопросы — точные, профессиональные, говорившие о том, что он не просто слушал странного молодого парня с такими же внимательными глазами, а уже прикидывал, как будет вытачивать-вырезать детали.

Обсудили места крепления ремней, толщину слоёв ваты и марли, которые ему выдали с собой, вместе с гипсовым слепком. Всё это он прижимал к узкой груди, как самое дорогое сокровище.

— Сколько времени на работу уйдёт, Кондратий Степанович? — уточнил я, провожая его на крыльце.

На улице уже было темно. Старый клён, под которым мы ещё совсем недавно, кажется, сидели с Оксаной, замер неподвижно. Так, будто костлявая, притаившись в темноте, бессильно притихла, разведя в стороны худые холодные руки. Этот образ, неожиданный, по-детски наивный, так понравился, что я даже улыбнулся невольно.

— Работа не сказать, чтоб новая, но вона как оно выходит… Кажный вершок, да что вершок — кажный милли́метр важный… — задумчиво пожевал он губами в бороде. — До утра-то, наверное, не сладить… Но к завтрему к обеду жди, кованый топор!

И старый мастер крепко пожал руку молодому хирургу. Рукопожатие у него было сухое, твёрдое, уверенное — рука человека, который давно и точно знал цену своему труду. А недавно понял, что цена могла быть ещё выше, а наука цены не имела вовсе, её этот странный сероглазый парень в белом халате, которому тут все только что в рот не смотрели, за просто так подарил, за здоро́во живёшь.

Он ушёл, а я ещё некоторое время стоял на крыльце, глядя ему вслед. Старый плотник, переживший ужасы и боль Первой Мировой и Гражданской, шёл по тёмной улице военного Тамбова, прижимая к груди гипсовый слепок, из которого завтра должна была родиться чья-то новая нога. И это было не чудо, а высококлассная, профессиональная, но просто работа. Такая же, как моя, только не с плотью и кровью, не с костями, мясом и дерьмом, а с тёплой древесиной. И тоже во имя жизни, во имя нашей Победы.

— Вань, — голос Оксаны звучал напряжённо, я обернулся, вынырнув из философских и метафизических категорий в осенний поздний октябрь Тамбова.

— Там девки подбили бабки… Ну, то есть свели в конце концов, сколь надо будет на госпиталь тех ящиков-трюмо твоих, с зеркалами которые. Ругались так, что Зинка ахала на них и обещала ужина не давать, пока зубы не почистят, — она говорила привычные слова, но что-то в глазах было такое, что не давало мне улыбнуться в ответ.

— Не с того начала, Оксь, — нахмурился я.

— Вот же зрячий да внимательный, ох и наплачусь я с тобой, — она было вскинулась, но ненадолго.

— Хочешь без меня наплакаться? — по тону моему было понятно, что вот конкретно сейчас доктору Николину вообще не до шуток. И что он, мягко говоря, обеспокоен голосом своей женщины.

— Сплюнь, твою-то, скажет тоже, как это самое… — она даже как-то ссутулилась, став меньше и беззащитнее. Я поднялся на ступеньки и обнял её, глядя в серые озёра прямо и требовательно.

— Там из девяносто второго эвакопункта, говорят, комиссия будет со дня на день, — выдохнула она, назвав Управление местного эвакуационного пункта №92, прямое вышестоящее учреждение, руководившее нашим «четырёхсотым».

— И?.. — моя Окся точно была не из тех, кто боялся ревизий. А её что-то здорово тревожило, притом настолько, что заметил даже я.

— Там с ней ещё товарищей из Сануправления Орловского военного округа ждут, — помолчав, добавила она. — А с ними из Академии Кирова врач. Владислав Осипович, говорят. Данайтис.