Глава 23 · У кого что болит

— Ох ты… — только и смогла ответить стальная товарищ Смирнова, хлопая глазами.

Я смотрел на неё с вполне понятным напряжением того, кто задал вполне конкретный вопрос, ожидая чего-то ещё, какой-то более развёрнутой реакции. Может быть, слов, может, слёз, может, привычной и вполне ожидаемой язвительной шпильки. Но она молчала, только ресницы её подрагивали, как крылья той самой бабочки, что сидела на длинной травинке, склонившейся над серой гладью лесного озера.

— Ну, будем считать, что это было «да», — невозмутимо кивнул я после недолгой паузы. — Пошли в тепло уже, а то дует. Ещё не хватало, чтобы и жена тоже была на всю голову простуженная…

— Согласна, Вань! Согласна! — выдохнула она наконец и обняла меня с такой силой, будто я собирался вот-вот уходить на фронт, оставляя её одну на произвол судьбы, а не предложение делал. Её руки сомкнулись у меня за спиной, пальцы вцепились в толстое сукно шинели, и я почувствовал, как она дрожит, хотя слёз вроде бы и не было.

— Ну вот, это уже другой разговор, предметный, — улыбнулся я, гладя её по спине. — Только с кольцом обручальным что-то не озаботился я. Могу бинтиком перевязать, хочешь?

— Я тебе сейчас сама чего-нибудь бинтиком перевяжу, Николин! — она шмыгнула носом и отстранилась, сверкая мокрыми глазами. — Лучше даже не пробуй шутить, у тебя из рук вон выходит. Ну вот не дал Бог таланта, совсем. Зато руки золотые.

И она прижалась щекой к моей ладони, которой я только что гладил её по спине. Прижалась и замерла, как кошка, нашедшая наконец тёплое, нужное, правильное место.

— Зинка теперь от зависти удавится точно, — промурлыкала железная Оксана Пална, продолжая тереться о мою руку.

— Это с чего бы? — я сделал вид, что встревожился. — Не надо нам такого! Во-первых, только-только кормить прилично стали в госпитале. А во-вторых, на свадьбу ты сама-одна что ли всё готовить будешь?

— Она же ведь ещё в Шульговке меня подначивала, старая сводня, что отобьёт красавца такого, — Оксана фыркнула, не открывая глаз.

— А ты? — с интересом уточнил я, удивляясь про себя, что меня, оказывается, уже на берегу Днепра делили, и не только соответствующие органы.

— А я сказала, что ей марли на фату уйдёт семь вёрст, чтобы не думала даже подрывать снабжение и переводить перевязочный матерьял на баловство, — она открыла глаза и усмехнулась. — Чуть до драки ведь не дошло!

— Хорошо, что не дошло, — с притворным испугом ответил я. — С Плетнёвой драться — дурацкое дело. Себе дороже.

— Ваня! Вань! — раздался крик от крыльца.

Коля стоял, высунувшись из двери, и махал нам рукой с таким видом, будто у нас за спинами наступал весь Вермахт разом.

— Там с Энгельса звонят, говорят — срочно! Я им наплёл было, что ты на операции, а они говорят: если Николина к трубочке не позовёте — мы сами приедем. Но вы, говорят, рядовой Чарный, тогда уедете.

Судя по его вечно хмурому лицу, перспектива куда-то ехать, тем более с таким понижением в звании и окладе, вместо того чтобы готовиться к новоселью, Чарного не прельщала совершенно.

Мы подхватились с Оксаной и припустили к крыльцу если не бегом, то довольно быстрым шагом.

— А чего у вас лица такие важные, как у Плетнёвой на рынке? — услышал я, как Коля за моей спиной негромко спрашивал у неё.

— А с чего это она на рынке такая важная? —фыркнув, ответила вопросом на вопрос Смирнова.

— Ну а то как же? Идёт когда по рядам — смотрит так, будто не она покупать пришла, а к ней все лишенцы в очередь выстроились, — поделился наблюдением он. — А как торговаться начинает, так враз брови супит и орёт: «Да ты хоть знаешь, бумажная душа, кто у нас в „четырёхсотом“ на излечении находится⁈ Сам, понял⁈». И пальцем вот эдак в небо. И ведь не врёт же ни полслова, у нас тут каждый первый — какой-то сам, — пояснил он.

Ишь ты, как разболтался: то слова не вытянешь, то наоборот, вон, не переслушать. Но разговор их остался позади, а я пошёл дальше к кабинету Покровского, откуда уже выглядывал начальник госпиталя, поторапливая меня нетерпеливыми взмахами ладони.

— Иди, ждут вон уже. Надо тебе в твою клетушку отдельный аппарат уже будет провести, а то я тут как телефонистка, — пробурчал он, но, кажется, в шутку.

— Николин слушает! — сообщил я чёрной трубке, подняв её со стола.

— Старший лейтенант госбезопасности Васин, — весомо сообщила она в ответ. Голос был молодой, довольно звонкий, но уже со специфической командирской хрипотцой, и сквозь шипение помех слышался отлично. — На время командировки товарища Березина нахожусь в вашем распоряжении. Приказано уточнить, есть ли пожелания?

— Нет пожеланий, товарищ Васин, — немного удивлённо ответил я, посмотрев на Покровского. Тот только плечами пожал.

— Хорошо. Как только появятся — немедленно телефонируйте! — строго велела трубка.

— Непременно, товарищ Васин, — заверил я. — Куда?

— Что — куда? — настороженно уточнили оттуда.

— Куда телефонировать? — пояснил я, начиная как-то даже забавляться этим дурацким разговором.

— А! Пишите номер! — старлей продиктовал три цифры, велел повторить и подтвердил, что я справился с тем, чтобы запомнить, записать и произнести их вслух, все три, и даже в нужном порядке. — Отбой связи.

Я положил трубку на рычаги. Покровский смотрел на аппарат так, словно ждал, что оттуда сейчас выскочит маленький чекист и потребует предъявить документы.

— Чего хотели-то? — спросил он наконец.

— Да сам не понял, — совершенно честно ответил я. — Уточнили про наличие пожеланий и велели позванивать, если вдруг что.

— Что — что? — продолжил череду идиотских вопросов Николай Сергеевич.

— Всё, — выдохнул я обречённо. — Но у них я марципанов как-то тоже постеснялся заказывать. Да и не люблю я их.

— А я вот люблю, — неожиданно откровенно признался начальник госпиталя, поглядывая на меня едва ли не виновато. — Знаю, что мучное вредно, что сахар разрушает зубы и опасен для поджелудочной, но вот ничего не могу с собой поделать. Аля… жена моя, Алевтина Ивановна, уже рукой махнула. Тут, на перекрёстке Трудовой и Интернациональной, между горсадом и домом Красной Армии, булочная одна есть, а при ней — кондитерская. Я, бывает, захаживаю…

— А вы же недалеко где-то живёте? — чувствуя, что раз уж зашёл такой откровенный разговор, то надо, как учили классики, ковать, не отходя от кассы, спросил я.

— Да, на Лесной, это в сторону Полынок, — махнул он рукой так, будто от упоминания незнакомых ориентиров мне тут же должно было полегчать.

— А там, не знаете ли, дома рядом не сдают?

— Так много где сдают, кормильцы-то на фронте у многих. Бывает, и пускают жильцов, — как-то без уверенности добавил он. Да, репутация у меня, кажется, выстраивалась такая, к задушевным беседам не располагавшая.

— Есть у меня просьба, Николай Сергеевич, — понизил голос я, покосившись подозрительно на притихший телефон.

Начальник госпиталя мой взгляд повторил и чуть сдвинул аппарат, отворачивая его диском в обратную от нас сторону. Я еле сдержался, чтобы не фыркнуть.

— Дело, сразу предупрежу, личного свойства, деликатное, — чуть кашлянув, добавил я совсем уж тихо.

Покровский, и так слушавший крайне внимательно, и вовсе замер.

— Думаем мы расписаться с товарищем Смирновой. Но, поскольку время военное, без лишнего шума. Хотел просить вас о содействии, как нашего командира, чтобы без отрыва от службы, так сказать. А если вдруг подскажете, где комнату или угол можно найти, чтобы было куда привести молодую жену — исключительно признателен вам буду.

Да, вот так сразу и выдал, как в той старой шутке про «так закурить хочется, что выпить не на что и переночевать негде». И, судя по вытянувшемуся лицу главврача, сюрприз удался.

— Эва как… — протянул он, помолчав. — Серьёзное решение. Хоть и не вовремя, кажется.

Он глядел на меня так, будто ждал подвоха или того, что я скажу: «Да ладно, я пошутил!».

— Тут поспорю, Николай Сергеевич. В любой миг могут опять завыть сирены, а потом с неба полетит смерть. Мне, говоря откровенно, вряд ли будет большая разница, расписанному умереть или холостому. Но женщины…

Я позволил себе задумчивый взгляд в окно. Его Покровский тоже отзеркалил, как и с телефоном. И даже вздохнул.

— Ладно. Я всё понимаю. Сочетайтесь, раз такое дело, обоюдное согласие, чувства там различные… всяческие, — он словно не мог определиться с тем, из какого раздела лексики слова брать, из казённого или романтического, и от этого путал их. Выходило забавно, но я держал серьёзное выражение лица. — У нас соседи, я слышал от Али… то есть Алевтины Ивановны, собирались к родне перебираться в Сталинград. Попрошу её узнать. Продать-то вряд ли продадут, а вот сдать, к примеру, на несколько месяцев, да приличным людям…

Я сделал лицо ещё серьёзнее, давая понять, что приличнее нас со Смирновой не сыскать во всём Тамбове.

— Хорошо! Как узнаю — приглашу, — пристукнул он ладонью по столу и опасливо покосился на телефон, внутри которого что-то подозрительно звякнуло.

— Большое спасибо, Николай Сергеевич! — воодушевлённо воскликнул я и пожал ему руку.

— Не на чем, Иван Николаевич, не на чем, — смутился он. — Но уж если выгорит у вас с Оксаной Павловной дело — «зажать» свадьбу не получится.

— И в мыслях не было, — я улыбнулся уже вполне искренне. — Думаю, невеста сейчас уже с товарищем Плетнёвой обсуждают праздничное меню. Ну, или наряды. Женщины.

Я развёл руками, и мы переглянулись понимающе. Два мужика, два врача, два начальника, один из которых знал гораздо больше другого, и не в силу возраста. А второй был старше по званию и значительно лучше ориентировался в реалиях 1941 года. И, если всё удачно сложится, у этих двоих вполне могло получиться стать не только коллегами, но и друзьями. И даже соседями.

Выйдя от него и прикрыв привычно за собой дверь, я подумал о том, что мне в очередной раз очень повезло. И начальник оказался не вор и не шпион, а приличный вполне мужик, и органы вон как озаботились содействием, что аж звонят сами, практически с вопросом «Чего изволите?». И только доставшаяся в наследство от деда привычка всегда готовиться к худшему, натренированная за долгую прошлую жизнь, не давала покоя.

Поэтому, когда от лестницы отделился и направился в мою сторону мужчина с загипсованной рукой, я непроизвольно отвёл чуть назад правую ногу, перенеся на неё вес, и чуть развернул правое плечо.

— Товарищ Николин… Товарищ Николин, уделите минуту? — когда говоривший подошёл ближе, я узнал его. Тот самый кавалер в пенсне, по которому так ловко оттопталась моя Окся. И от этой простой, появившейся как-то легко и привычно, мысли на лице сама собой появилась улыбка. И явно смутила этого, с вывешенным локотком.

— Что-то не так? Я странно выгляжу? — он начал оглядывать себя с ног до головы, крутясь, да так, что едва не зарядил загипсованной рукой в стену.

— Нет, с вами всё в порядке, товарищ, это я о своём подумал. Что у вас за вопрос? — левой ладонью я уберёг его локоть от того, чтобы треснуться.

— А? Да… Даже не вопрос, —он перестал крутиться и неловко снял левой рукой пенсне, пытаясь протереть его краем больничной пижамы, явно волнуясь.

— Вы успокойтесь, товарищ, вдохните поглубже, вот так. И не спеша, по порядку, —помог я ему собраться с мыслями.

— Спасибо, доктор… то есть товарищ Николин, — загипсованный усадил пенсне обратно на нос. Вышло кривовато, чуть комично, как и вся странная ситуация. — Видите ли, тут давеча… то есть намедни…

Дисциплинированно вдохнув и выдохнув ещё пару раз, он изложил-таки:

— Накануне бомбардировки вражеской авиацией имело место быть некоторое недоразумение. Я был введён в заблуждение. Фраппирован, так сказать.

Я поднял бровь. Вот уж какого слова не ожидал услышать в сорок первом в коридоре госпиталя, так этого.

— Дама… то есть товарищ военфельдшер в зелёном платье поразила меня в самое сердце, в связи с чем я позволил себе ангажировать её на танец…

Я поднял и вторую. Не больной, а какой-то кладезь дореволюционной риторики.

— Я тогда не был осведомлён о том, что это ваша невеста, товарищ Николин. Я приношу свои извинения за ошибку, которая могла быть расценена, как бестактность. Такой афронт…

Он, кажется, действительно переживал. Ну, так получить по надкостнице, да от самой железной Оксаны Палны, как и ходил-то ещё. А вот слова про невесту давали понять, что слухи в «четырёхсотом» разлетаются пулями, куда быстрее, чем я мог предполагать. Хотя, если из закрытых комнатушек закрытая информация долетала аж до самой Москвы — чему удивляться?

— Не волнуйтесь, товарищ, я ни в коем случае не в претензии, — развёл я ладони, прерывая, или скорее пробуя прервать суматошный поток этих ретро-извинений.

— Я клянусь впредь… Не повторится! — частил тот.

— Так. Этот вопрос мы уже разъяснили. Ещё есть? — придав голосу нужную твёрдость, уже по-настоящему перебил я. Помня, что такие будут путаться и повторяться до тех пор, пока не выдохнутся окончательно.

— Нет, — растерянно выдохнул он.

— Великолепно. В этой связи считаем инцидент исчерпанным и возвращаемся к работе, — привычная мне формулировка «подвесила» загипсованного.

— К какой? — он удивлённо захлопал глазами.

— К нашей. Я — к операциям и лечению раненых, вы — к ускоренному выздоровлению и возвращению в строй Рабоче-Крестьянской Красной Армии, — да, с такими, а тем более в этом времени, проще и эффективнее всего было говорить неопровержимыми тезисами, и лучше даже лозунгами.

— Совершенно верно, товарищ Николин, — он в меру сил принял строевую стойку и развёл сутулые плечи. Точнее, одно плечо, то, которому не мешал гипс.

— Для выздоровления необходимо строго соблюдать режим и хранить коммунистическое спокойствие, — очень к месту пришла на ум фраза, которой начальник госпиталя «обесточил» вышедшего из наркоза второго секретаря горкома.

На этого товарища она тоже подействовала так же — он замолчал и вытаращил глаза. Разумеется, тут же уронив пенсне, которое я машинально поймал и положил ему в левую ладонь. По плечу тем киношным жестом хлопать не стал.

И в это время с другого конца коридора донёсся вой. Точнее — звук, средний между стоном и скулением, какой издают тогда, когда покидает терпение и последние силы для того, чтобы мириться с болью. И тогда глухое мычание переходит сперва в стон, а потом и в крик.

— Николин! Зовите Николина! — долетели следом женские голоса.

И я бросился туда, оставив загипсованного с открытым ртом. Понимая, что работа — вот она, сама пришла, не вставая с койки.

На раненом лежали Света Костакова, Маруся Климова и Катя Белова. Первые две причитали в голос, умоляя миленького потерпеть, как сандружинницы из старых фильмов про войну, а последняя пыталась одной рукой дотянуться до почкообразного лотка на тумбочке, в котором лежал под салфеткой уже набранный, судя по выдвинутому поршню, шприц. Я подхватил его, фиксируя руку хрипло вывшего и бившегося бойца.

— Не успела я, Иван Николаевич, чуть-чуть не успела, несла же уж, — виновато пробормотала Катя.

Я только головой дёрнул, давая понять, что сейчас не до оправданий и пояснений. Когда под руками и даже телами колотится обезумевший от боли человек — вообще не до чего.

Приступ прекратился, обезболивающие в этом времени, как я всегда помнил, были убойными. Во всех смыслах этого слова. Девчата осторожно убирали руки с раненого, поправляя на нём одеяло, из-под которого торчала перебинтованная, испятнанная йодом и кровью, культя левой ноги.

— Ну вот как же оно так-то, — едва не плача, спросила Костакова. — Нету же уж ноги-то у него, нечему, вроде, болеть? А он вон как мучается, бедненький…

Бледные, хоть и вспотевшие от напряжения лица, её и Маруси, смотрели на то, что осталось от конечности раненого. Сантиметра четыре под коленным суставом. Молодого парня, которому было от силы лет двадцать.