Глава 4 · Шерше ля…

Сквозь треск слышны были выстрелы из «мосинок», редкие, но звучные, басовитые. Казалось, что после каждого из них частота очередей, пусть и коротких, менялась. Не меньше удивило и то, что другие, точнее уже третьи, звуки выстрелов я тоже определил по «интонации». ТТ работали, конечно, тише винтовок, но значительно громче «немцев».

Чарный сгруппировался перед входной дверью, прислонившись плечом к косяку. Дышал он ровно, держа револьвер как-то неожиданно, у самой груди, почти прижав к ней, отведя назад правый локоть. Что-то похожее я видел при работе спецов там, в будущем, когда доводилось бывать в командировках и пересекаться с ребятами из разных непростых подразделений. Они тоже держали оружие перед штурмом помещений похожим образом.

— Сиди тут, не высовывайся, — бросил он, не оборачиваясь, и шагнул за дверь.

Но тут же влетел обратно. Я даже не понял, что произошло — его будто пинком вкинуло назад, в нашу келью, да так, что он пролетел мимо меня и почти врезался спиной тумбочку. Правда, умудрился как-то извернуться едва ли не на лету, и приземлиться на корточки. А вот Нагана в его руках уже не было.

— Оба тихо, — голос Мальцева от фигуры, появившейся в дверном проёме, исключал возражения и уточнения начисто.

Сергей, длинный и нескладный, стоял возле снова закрытой двери. На нём был странный просторный комбинезон, одинаково похожий и на лётный, и на какую-то рабочую робу, мешковатый, серый, сшитый будто на несколько размеров больше. Он словно мог двигаться он внутри этого балахона легко и свободно, поворачиваясь до того, как одежда меняла форму, выдавая движение.

— Немцы в городе, — сказал он негромко, приоткрывая дверь на полпальца, не больше.

Фраза, слышанная раньше только в кино, приморозила к полу. Как так⁈ Они же не захватывали Тамбов⁈ Не могли захватить! Я помнил карту, помнил учебники, вспомнил даже какой-то документальный сериал, который крутили по телевизору в две тысячи каком-то году. Тамбова фашисты не брали! Неужели история пошла наперекосяк?

— В госпитале хранилась переписка и документы, — продолжал Мальцев ровным, почти равнодушным голосом. — Хозяева Муртазина и Лихова ждали своё фашистское начальство, готовились, чтобы сдать всех и вся. Но и уйти были готовы в любой момент. Крепкие, суки — их даже Дед не сразу разговорил.

Дед — это, наверное, Андрей Ильич Березин? Думать о том, как именно он разговорил предателей, мне не хотелось совершенно. Профессионалы такого класса умеют делать такие вещи, от которых у нормального врача волосы дыбом встанут, а у обычного человека как бы вообще внутрь расти не начали.

— На случай провала была договорённость: все следы будут уничтожены, — Мальцев чуть наклонил голову, прислушиваясь выстрелам и крикам снаружи через едва приоткрытую дверь. — Под Мичуринском их ждала группа прикрытия. Вот, добрались…

— У меня там жена, — напряжённо проговорил Коля.

Он уже сидел на койке, тяжело дыша и держа в руке Наган, который Мальцев ему отдал молча, не глядя и не оборачиваясь. Видимо, понял как-то, что с ним воевать мы раздумали совершенно.

— А у меня — служба. И у тебя, — ровно, скупо, холодно ответил Сергей. И Коля сник.

Справа, со стороны крыльца, выстрелы затрещали густо, часто — палили сразу из нескольких стволов. Донеслись крики раненых, на русском и немецком. Я сжал кулаки. Там, за этими стенами, у меня появилась работа. Но добраться до неё пока мешала служба этих вот двоих, не то сокамерников, не то сторожей. Хотя, какие к чёрту сокамерники. Как в одной книжке было написано, это не их со мной заперли, а меня с ними…

Внезапно дверь распахнулась настежь резким рывком. Мальцев дёрнулся вперёд неуловимо, как атакующая змея, и втянул в нашу каморку фигуру, обмотанную грязными тряпками и ветками. Она рухнула на пол, прямо нам под ноги.

Коля среагировал мгновенно, упав сверху коршуном, прижимая коленями руки оглушённого к полу. А я приставил к глазу лежавшего перо, подхваченное с тумбочки. Не знаю уж, то самое, каким писал недавно на Энгельса, или другое. Лежавший тут же замер. На таком расстоянии поди разбери, что это там блеснуло тускло перед самым зрачком, а потом холодно прижалось к веку — нож или школьная принадлежность? Глядя ему в злые, но холодные голубые глаза, я покачал головой и чуть сильнее нажал. Руки фашиста застыли, ногами он перестал сучить по полу, пытаясь, наверное, вывернуться из-под Чарного. Ну да, это на стволы можно кидаться грудью. А ты попробуй пошевелить головой, загоняя себе самому в глаз лезвие.

— Ловко, — в голосе Сергея слышалось одобрение. И я не думал о том, кому именно, мне или Коле, оно было адресовано. Я смотрел в голубые глаза, в которых теперь металась беспомощность.

— Чисто! — еле слышно донеслось с улицы.

И то же слово повторили ещё пятеро, один за другим, с разных концов двора и здания. Пятым крикнул в коридор Мальцев.

Группу взяли. Ну, как «группу»?.. Из десяти вражеских диверсантов к беседе условно пригодными оказалось пятеро. Остальные общаться были не склонны, потому что остывали под старым клёном, рядом с подёрнутой ледком лужей. Пять тел лежали рядком, и проходившие мимо бойцы плевали в их сторону с брезгливым отвращением.

Из пятерых оставшихся, двоих пришлось оперировать мне и Серафиме, чтобы перевести их из статуса «условных» собеседников в безусловные.

Я впервые резал и шил человека, у которого в ухе торчал ствол ТТ, и которому перед операцией на очень хорошем, как мне показалось, немецком, что-то сухо объяснил боец в таком же, как у Мальцева, комбинезоне, видневшемся из-под халата.

Сам Сергей с тремя менее всего деформированными и перфорированными фашистами занял кабинет начальника госпиталя, куда спешно прибыли и Матросов, и Митряшов и Березин, теперь известный мне, как товарищ «Дед». В том, что обо всём, что знали враги, будет известно нашим, сомневаться не приходилось. Время от времени доносившийся со стороны кабинета Покровского вой убеждал — там спрашивали на совесть.

Серафима ассистировала молча, подавая инструменты. Она не спрашивала, зачем мы это делаем, зачем спасаем врага, который пришёл на нашу землю убивать. И без слов было ясно, что мы делали свою работу для того, чтобы «коллеги» смогли сделать после нас свою — узнать у этого жилистого голубоглазого крепыша то, что могло помочь спасти жизни советских граждан, красноармейцев или мирных жителей.

Последним зашивал Козырева. Капитан как-то умудрился на двух сломанных ногах доковылять до двери и броском ножа убить одного из нападавших. Потом, правда, упал без сознания, и швы на обеих голенях мне испортил. Точнее, нам с ним обоим, но переделывать пришлось именно мне. О том, как это у него вышло, и откуда он взял нож, я тоже не спрашивал. Кто на что учился.

Двое из наших легко раненных теперь тоже лежали под клёном, чуть в стороне от вражеских трупов. Со слов злого Коли выходило, что немцы двигались по двору и зданию так, будто бывали тут не раз, «как у себя дома». «Трёхсотых» с нашей стороны было пятеро, но все сквозные, мягкие ткани, ничего критичного — с ними разобрались и без меня. Они с Мальцевым показали мне листок сероватой бумаги, на котором была схема здания. Но хуже всего было то, что рядом со схемой были фамилии и небольшие кусочки текста, цифры и буквы, написанные тщательно, ювелирно, мелким почерком. И особенно тревожили слова «Il’ina», «Nikolin», «Kostakova» и «Tscharny», прочитать и понять последнее из которых было сложнее всего. Ильина, Николин, Костакова и Чарный. Судя по цифрам рядом с фамилиями, скорее всего обозначавшим возраст и рост, текст был приметами. Что нужно было сделать с найденными по этим приметам — захватить или уничтожить — я не понял.

— Лид, я с Николаем Сергеевичем говорил, он обещал вам, как молодой семье, комнату найти. Вы бы сходили на толкучку, приглядели чего? Кастрюль там, посуды какой? — мирно сказал я будущей матери, что вошла в ординаторскую, где меня дождался-таки давно остывший чай.

Они зашли гуртом: Чарные, Смирнова и почему-то Зина Плетнёва.

— Я отсюда никуда не пойду, Коль! — вдруг выкрикнула Лида. — Тут за каждым углом, за каждым домом по такой пятнистой сволочи! Мне там, за Днепром, так страшно не было!

Она рыдала в голос, и Коля, обняв её за плечи, растерянно смотрел то на меня, то на женщин, явно не имея представления, что делать. Поэтому просто тихо гладил жену по волосам, озираясь в ожидании поддержки.

— Тихо, девонька, тихо, — прогудела стоявшая рядом старшая по кухням.

Она шагнула вперёд, и Коля невольно отступил в сторону, уступая место. Лида прижалась к богатырской, пусть и стянутой бинтами, груди и заплакала как бы не сильнее.

— То, что у мужа на руках висеть будешь и под ногами путаться — это хрен бы с ним, конечно, — продолжала Зина ровным, спокойным голосом, от которого Чарная стала всхлипывать реже. — А вот то, что ребёночку ты своими слезами-криками вредишь — то худо. Муж-то что? Последний он, что ли? Мужиков в мире уйма. А вот дитё, Лидок, надо беречь. Пойдёт что не так, скажет тебе потом какая-нибудь старая сука очкастая в халате: «детей иметь теперь не сможете-с» — как жить будешь?

Она говорила о личном, горько, но твёрдо.

— Потому — истерику прекратить! Сопли подобрать! И вид иметь вполне боевой и приличный для комсомолки! — браво резюмировала она, с явным удовольствием глядя на то, как Лида спешно вытирала слёзы рукавом и вытягивалась в струнку. Живот у той «струнки», кажется, становился больше с каждым днём.

— А ты на меня чего косяка давишь, отец родной? — покосилась Плетнёва на Колю.

— Про то, что я муж не последний — обидно было, — проговорил тот.

— Ну и дурак тогда. Тоже распоследний, — от лёгкой, но звонкой затрещины, отвешенной Оксаной, пилотка его сползла на нос, и он стал и вправду похож на обиженного школьника. — Она успокоилась? Плакать перестала? Чего тебе ещё надо, балда? А уж какие там слова волшебные тётя Зина говорила — это дело десятое, понял?

Коля виновато кивнул, поправляя пилотку.

— Сама ты тётя, галоша старая! — привычно встрепенулась Плетнёва. — Я ж тебя моложе!

— Вдвое, ага, я помню, — рассмеялась Оксана, прижимая подругу к себе, да так, что та охнула. — Ох, твою-то в душу, прости-прости, Зин! Забыла, что тебе все титьки-то отмахнули начисто!

— Да провались ты пропадом, помело! — взревела Зина так, что стёкла в рамах жалобно звякнули. Но объятий не разжала.

— Вот такие дела, Ваня, — вздохнул Андрей Ильич.

Мы сидели на лавочке и смотрели, как встрёпанная тощая ворона косилась на замёрзшую лужицу крови в нескольких метрах от нас. Подходить ближе птица не решалась, будто опасаясь Деда, как и каждый, наверное, в Тамбове, кто знал его или хотя бы слышал о нём. Кровь, что натекла с трупов, так и не забросали песком или опилками. То ли не успели, то ли решили, что и не стоит — дождями прольёт, а потом снегом засыплет.

Березин рассказал, что в лесу под Мичуринском захватили и землянку, и радиопередатчик, которым пользовались диверсанты. Но коды-шифры, скорее всего, уже были поменяны, и пользы от трофейной рации особой нет. Одну из групп нейтрализовали, но о том, сколько их всего оставалось на нашей территории, не знал никто, даже оставшиеся в живых немцы.

В госпитале нашли два тайника, а в них деньги и документы, и то и другое немецкое. Один из тайников оказался в сливном бачке дамской уборной — Андрей Ильич назвал женский туалет именно так. Во всей ситуации с нападением, семью мертвецами, стрельбой посреди мирного Тамбова и прочим, его, кажется, больше всего смущало только это.

— Ходить — оглядываться теперь? — хмуро спросил я.

— Война, Ваня. Тут кто не оглянется лишний раз — потом с памятника улыбаться будет. Это если могилку справят. А то и так, под кустом или в общей яме. Без фотокарточки.

Тон его был усталым, почти равнодушным. Но мне показалось, что последняя фраза была намёком, таким, чтоб даже я понял: терять бдительность тому, кому дорога́ та девочка с фото — опасно. Я кивнул.

— И ни догадок, ни примет? Хоть знать, чего ждать-то? — спросил я, кивая на ворону. — А то будем, как те вон, от каждого куста шарахаться.

Я покосился на насторожившуюся и даже чуть пригнувшуюся птицу, которая крутила головой, глядя на нас то одним, то другим чёрным глазом, но не улетала.

— Догадок — вагон. Примет нету, но зато догадок — пруд пруди, — вздохнул Березин. — Но вероятности малы, крайне малы. А так в нашем деле нельзя. Любая ошибка может такими жертвами обернуться, что и подумать страшно.

— В нашем тоже, — я положил локти на колени и тоже вздохнул. — Счёт, конечно, не такой, как у вас, и масштабы не те, но с того не легче.

— Про ваше, кстати, — встрепенулся он. — Серёжка про библиотеку-то успел рассказать уж? Как тебе новость? Как думаешь, кого первым в читальном зале ждать?

— Да я сам первым и пойду, — усмехнулся я. — Если время будет между операциями.

— А тебе-то зачем? — опешил Дед. Или притворился.

— Всего знать и помнить нельзя, Андрей Ильич. Я бы конспекты освежил по Пирогову, Николаю Ивановичу, по Склифосовскому, Николаю Васильевичу, — пояснил я честно. Упомнить всё действительно никому не под силу.

— Да? Ну да, логично, — кивнул он, и в глазах его будто что-то переключилось, словно поменяли режим наблюдения с «очень пристального» на «просто внимательный».

А я подумал о том, что идея-то была и впрямь хорошая. Читательский билет надо заполнить, анкетку какую-никакую: фамилию, имя, отчество, звание, должность, адрес там. И образцов для сличения почерков станет куда больше. Правда, толку от этого, скорее всего, не будет никакого, но не могу же я прямо сейчас ему признаться в этом? Вот пойдёт в войска пенициллин — тогда и подумаю. И то, скорее всего, промолчу. Не люблю хвалиться-хвастаться. А что работы чекистам прибавил — ну так кто на что учился — кому оперировать, кому Родину от всякой падлы бдительно беречь.

— Одно тебе точно скажу, Ваня, — помолчав, тихо проговорил Андрей Ильич. — В деле замешана баба. Или девка. Девка — вернее всего.

— С чего решили? — так же тихо спросил я, особенно и не рассчитывая на то, что он ответит.

— Второй тайник, в бачке который. Там по ржавчине понятно, что пользовались часто им. Может, ампулы хранили, может, ещё чего. Так вот бачок-то почти под потолком, на трубе висит. Туда с полу достать — метра два с лишним росту надо иметь. Вставали на унитаз. А крепления как новые там, специалист сказал: ни трещин, ни люфта. Значит, лёгкий кто-то. Очень лёгкий.

Вот только взгляд его, скользивший по моему лицу, был тяжёлым. Я чувствовал виском, щекой, ухом, всей левой стороной тела, как Дед считывал показатели, наподобие датчиков, что ставили в моём времени в метро или на кассах магазинов. Вроде как «плати таблом», «свобода от наличных» и всё такое. Мне никогда не нравилось это, и от наличных свободы я не особенно искал — с ними как-то всегда было приятнее, чем без них.

— А ещё эксперт наш сказал, что, судя по следам на осадке в бачке, кто-то лазил туда, не позднее, чем вчера вечером, — глаза Березина, кажется, начинали жечь мне щёку. Очень тянуло почесать её, провести по ней рукой, а ещё лучше, наверное, было бы, чтобы, например, Оксана выскочила на крыльцо и позвала меня на срочную операцию. Но никто не вылетал и не звал.

— Что думаешь? — не дождавшись реакции, спросил Андрей Ильич.

— То же, что и вы, наверное. Что весь женский коллектив под подозрением. Кроме Плетнёвой, — криво улыбнулся я.

— Почему кроме неё? — не поддержал улыбки, даже такой кривой, Березин.

— По массо-габаритным показателям, — пояснил я. — До двух метров она чуток не дотягивает, а вот вставать на санфаянс, думаю, рисковать не стала бы. Да и на виду была всё это время.

— Плетнёва — это та раненая бабища из-под Воронежа? — уточнил Дед.

— Она. Оно и к лучшему, пожалуй. Будь она шпионом — я бы очень огорчился. И так-то…

— Да, Ваня, тяжко это, когда вынужден подозревать каждого, — почти человеческим голосом согласился товарищ майор госбезопасности. — Вот такого размера был предмет, что вчера из бачка достали.

Он показал пальцами, сложив под прямым углом большие и указательные, изобразив рамку или кадр, как это делали фотографы и операторы. Я посмотрел и вздохнул. Потому что примерно такой размер и представлял. И надпись на этом предмете, сделанную готическим шрифтом, тоже будто видел прямо сейчас, в этой вот самой рамке между сухих пальцев старика.

— И последнее, Иван, — совсем тихо проговорил он.

Вот так. Не Ваня, не товарищ Николин, не доктор и даже не гражданин. Но тон Березина к шуткам не располагал, и я повернулся, глядя ему в глаза внимательно.

— Там был пакет. В клеёнку были замотаны и проклеены липкой лентой документы. Пакет был вскрыт, поэтому часть бумаг пришла в негодность. Возможно, какой-то из документов из пакета был изъят неизвестным… или неизвестной.

Слова его, как из учебника какой-нибудь криминологии, звучали сухо и скучно, как перестук веток клёна на ветру. Листьев на них уже не было.

— Посмотри внимательно. Как думаешь, чем можно было сделать подобные повреждения?

И он почти под нос мне сунул кусок больничной клеёнки, на котором лежала размокшая и отсыревая, но узнаваемая обложка маленькой книжечки с тиснёной надписью: «Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков)». На прорезиненной ткани был разрез, а на картоне — прокол. И по тому, как я вздрогнул, Дед сделал правильный вывод, спросив тут же, резко:

— Чем?

— Скальпель Коллена. Он же — скальпель брюшистый средний, — глухо ответил я.

Не боясь ошибиться, потому что этих разрезов и проколов и видел, и сделал в обеих жизнях предостаточно.