Глава 2 · Поставить на ноги

— Где тут такой Николин И. Нэ? — требовательный голос донёсся от крыльца, от нашего «инвалидного» поста.

— А вы, товарищ, по какому вопросу? — важно и неспешно уточнил сидевший там боец с ногой в гипсе от бедра до кончиков пальцев. Белая «каменная» нога лежала вдоль лавки, нацеленная в сторону дверей, как дуло пушки.

— Предписание НКВД! — весомо пояснил стоявший при входе красноармеец, глядя на гипс. — Куда разгружать дрова?

— Какие дрова? — удивился «постовой».

— Липовые, как заказывали, — ответил тот.

— Я Николин. Здравствуйте, товарищ! — я как раз спустился с лестницы, со второго этажа, закончив плановую операцию. И увидел, как за спиной прибывшего по предписанию появился Чарный, глядя на меня вытаращенными глазами. — Пойдёмте, посмотрим.

Машин с липовыми чурками было две. И не полуторок, а ЗИС-5, трёхтонных. Заваленных пиломатериалом для будущих протезов «с горкой» над бортами. Чурки, плашки, доски и даже целые брёвна кое-где — всё было аккуратно уложено и перетянуто верёвками.

— Тут, что ли, прямо на двор ссыпа́ть? — уточнил водитель.

— Не надо на двор, — отозвался я, видя, как вытягивается лицо вышедшего из-за угла госпиталя Покровского. С момента звонка Васину прошло часа полтора от силы. — Пойдёмте, я вас чаем напою. Зовите второго.

— Сашка! Сашка, ходи сюды скорейча! — крикнул он водителю второго грузовика. — На чай зовут!

Тот прибежал гораздо быстрее, чем принято у водителей машин доставки. Те на моей прошлой памяти ходили важнее, чем генералы.

— Коль, дуй к Ненашеву, узнай, куда ему всё это богатство разместить, — велел я, и Чарный улетел со двора ещё быстрее.

— Зина! Зинаида Ивановна! Прими участие в товарищах — намёрзлись, чаю хотят! — на мой голос в коридор выглянула Плетнёва, вытирая руки полотенцем. — Вон, идите, там напоят. А мы пока разберёмся, куда выгружать. Вот тот самый сержант, что убежал, вернётся и покажет.

Бойцы степенно поблагодарили и направились в сторону столовой.

— Убирай машины! Как на разгрузку встать⁈ Кто тут Николин⁈ — крики с улицы перемежались резкими, истеричными какими-то, сигналами клаксона.

— Прекратить шум! Здесь раненые! Я Николин, в чём дело? — выскочив обратно, спросил я у тощего красноармейца, что болтался и орал с подножки полуторки, которая не могла заехать на территорию из-за одного из ЗИСов в воротах, суматошно колотя по рулю.

— А у меня приказ! — скандально заорал он в ответ.

— А у меня триста твоих раненых соратников! Прекрати дудеть и рот закрой! — оборвал его я. Решив, что этот чаю, наверное, вряд ли заслужил.

— Груз хрупкий, нужна разгрузка особая, бережная, — уже потише продолжил он, спрыгивая с подножки.

— Что за груз? Баб, что ли, привёз? — появившаяся рядом товарищ Смирнова была в своём репертуаре.

— Хрупких баб всех поплавило в горниле революции, остались только верные ленинки! — он подтянулся и расплылся в такой улыбке, что все мои интеллигентские сомнения о том, угощать ли его чаем, снял разом.

— Что за груз? — переспросил я, подойдя ближе, и таким тоном, что его сальная улыбка мгновенно приподугасла.

— Стёклы! Нет, зе́ркалы! Перело́жеты одеялами и по́льтами, их тоже велено отдать, — ответил бойкий и громкий, ставший сразу потише и поспокойнее.

— Серёг, помогут твои? Там должно быть девять зеркал, четыре поменьше и пяток побольше, — спросил я у вышедшего на шум Мальцева.

Тот молча кивнул и свистнул, да так, что водитель дёрнулся. А потом ещё аж присел, когда сразу вслед за свистом откинулся будто сам собой борт его машины, и четверо бойцов стали осторожно выгружать зеркала. Откуда эта четвёрка взялась, я не заметил, зато точно заметил, что зеркал внутри было больше, чем требовалось.

— Теперь мы тут и дамский магазин открыть сможем, — удивлённо проговорила Оксана, когда мимо неё пролетело зеркало высотой никак не меньше двух метров.

— Видать, с запасом прислали, на случай, если в ямку колесо попадёт да поколется что-то? — предположил я.

— Там матрасов-одеял навалено столько, что в какую ямку не попади — ничего не случится, как на облаке, не шелохнется, — покачала она головой.

— Тебе где расписаться? — повернулся я к крутившему головой водителю. Понимая, что грузы с таким отправителем, как облуправление НКВД, вряд ли уходили без сопроводительных документов. Тот сглотнул и полез за пазуху, доставая накладные.

— Вот туточки и здеся, — вполне вежливо ткнул он чёрным от масла пальцем в нужные графы.

Приняв бумаги, отметив неожиданно, что для нужд госпиталя было доставлено «зеркал разного размера — двадцать штук, матрацев волосяных односпальных — десять штук, одеял полушерстяных — тридцать штук и пальто демисезонных из габардина — двадцать две штуки».

— Откуда богатство такое? — спросил я, пробегаясь по неожиданному списку.

— Со складов Центрального Универмага, на Коммунальной, — махнул тот рукой, видимо, в ту сторону, откуда приехал.

Я достал из кармана карандаш, но послюнявить и расписаться не успел — руку на полпути ко рту остановила кисть Мальцева.

— Погоди. Где ещё два пальто? — Первая фраза была адресована мне и сказана нормально, а вторая — водителю, и голос стал другим.

— А ты кто такой есть, чтоб я перед тобой… — начал с ходу орать тот.

Но замолчал, хватая ртом холодный воздух, когда Серёга что-то показал ему, шагнув ближе. Судя по белому лицу хамоватого водилы, там могло быть всё, что угодно, от какого-нибудь страшного мандата до Нагана.

— Это… Сколь загрузили… — замямлил было он, но так, что дурак бы понял — врёт, притом бездарно.

— Я повторяю вопрос в последний раз, — раздельный голос Мальцева был даже для позднего октября ощутимо холодноват. — Где ещё два пальто?

— Завалились, наверное, товарищ, — по водителю было ясно, что он с огромной радостью убежал бы, бросив даже грузовик. Но вместо этого пришлось лезть в кабину и оттуда вынимать два перевязанных шпагатом свёртка обёрточной бумаги.

Откуда у Мальцева в руке появился нож, я тоже не заметил, но то, что два разреза он произвёл блестяще, не зацепив и даже не коснувшись габардина внутри, только вспоров бумагу, отметил едва ли не с профессиональной завистью.

— Расписывайся, Вань, и отпускай дурака, — равнодушно сказал он, передавая свёртки кому-то из своих.

— Нет, ну ты смотри, а⁈ Вот же гад какой! — негодовала Смирнова. — Ни стыда, ни совести!

— Да откуда? Дурень набитый, — согласно кивал Коля.

Он прибежал под самый занавес и перешёл с бега на шаг только тогда, когда увидел стоявшего передо мной Серёгу с ножом.

— Вот чем надо думать, чтоб покрасть два пальта́, которые по приказу НКВД везут в больницу? Да по накладным ещё? — удивлялся он.

— Нечем ему, ребята, думать, — вздохнул я. — Такие всегда были и всегда будут. Они потом ещё на советский суд жалуются, когда вопят, что за отрез дешёвой ткани получили десять лет лагерей.

— Не говори-ка. Ему, морде, думать нечем — а страна его должна десять лет кормить за здорово живёшь? — Оксана злилась не на шутку. — Война кругом, люди гибнут, а эта гнида только и смотрит, где что плохо лежит! Я бы таких к стенке сразу ставила. Он же и на фронте у своих воровать станет!

Я ничего не ответил. Мне нечего было сказать ей, девочке из хорошей семьи, которой выпала такая трудная жизнь. Я был уверен, что люди бывают разные, и что самый отпетый жулик может удивить вполне человеческими поступками, а обычный служащий — оказаться такой тварью, что и в голове не укладывается. А ещё я был уверен в том, что подлинный, настоящий характер проявляется только в сложных условиях, и чем сложнее — тем быстрее. И, пожалуй, был согласен с ней, как и продолжавший кивать Коля: некоторым не было смысла давать шансов на исправление, потому что они использовали их, как шансы для рецидива. А мы, врачи, рецидивов не любили.

Ненашева привёз к воротам госпиталя и даже помог спуститься тот самый Саня, водитель второго ЗИСа. Как я и предполагал, плотник как-то справился с задачей по организации разгрузки и хранения сырья для будущих ног, притом довольно быстро. И, судя по довольному, хоть и немного удивлённому лицу, всё было в порядке.

— Кондратий Степанычу! — поприветствовал я его по-старому, как подсказала Ванина память.

— Здоро́во живём, Ваня, здоро́во живём! — он удивил, не просто пожав мне руку, а обняв и расцеловав троекратно, потянув сперва за рукав халата — был ниже головы на полторы. — Ну чего, где он, тот, кому обновку-то сладили?

— А сладили? — уточнил я на всякий случай.

Уходил он, прижимая к груди слепок культи и вату с марлей, а сейчас в руках ничего не было.

— Обижаешь! Степаныч сказал — Степаныч сделал, кованый топор! — протянул он, и дёрнул плечом, сбрасывая вещмешок. В котором уже по очертаниям угадывалась чья-то нога.

— Прости, товарищ Ненашев, привычка такая по службе, всё по три раза проверять, — развёл я руками.

— Дык ясное дело, — понимающе покивал он. — А ну как у болящего внутре чего не проверишь, а он возьми да помри?

— И не говори, — кивнул я с печальным видом. — Никакого сладу с ними, негодяями, только и думают о том, чтоб дуба врезать! А другие вон, симулянты, без ног ходить да плясать отказываются. Но на этих мы с тобой, я чувствую, управу найдём!

Дед меленько захихикал, одной рукой толкая меня в плечо, а другой — подталкивая в сторону крыльца. Видимо, и самому не терпелось примерить обновку, пусть и на другого человека.

В палату с Ашраповым опять набилось народу, как на консилиум. После истории с «зеркальными камерами» от меня явно ожидали чего угодно. Но я привёл и поставил в центре, рядом с койкой Бахтияра, заметно оробевшего старика в халате.

— Я тебе обещал аксакала? Вот тебе аксакал. А сейчас и нога будет. Давай, садись пока, належался уже, — я помог моргавшему и оробевшему парню усесться на койке. — Первый на весь Тамбов мастер, рукодельник… Теперь вот и ногодельник, выходит.

— Ассалому алайкум, — прошептал он, глядя на старика.

— И тебе не хворать, — буркнул товарищ Ненашев, смущённый явно не меньше бойца. И извлёк из мешка ноги. Две.

— Ну всё, конец войне, — ахнула Оксана. Я глянул мельком, увидел знакомые ямочки на щеках.

— С чего это? — негромко спросила Серафима.

— Ну как же? Как пойдут на фронт с «четырёхсотого» бойцы на трёх аж ногах, как начнут фашисту под задницу пинать, деревянными-то, так до самого Берлина и покатится железная их машина, насквозь ржавая, — уверенно ответила товарищ Смирнова. Раздались первые смешки.

— Давай-ка ногу-то сюда, сынок, — присел на подставленную мной табуретку плотник. — Сюда гляди да запоминай крепко, кованый топор. Вот энта — первая.

Для тех, кто был слаб памятью, на светлом дереве жирно была нарисована цифра «1».

— Энта вот — вторая, — комментировал он очевидное, и цифре «2» никто не удивился.

— В чём отличие? — негромко спросил Николай Сергеевич.

— Гляди, сынок… то есть товарищ, — смутился было дед, но взял себя в руки. — Как Ваня-то говорил, покуда не подживёт путём нога, там чуток посвободнее должно место это быть… Забыл название…

Он поднял глаза на меня.

— Культеприёмная гильза, потому что формой на гильзу похожа, — пояснил я.

— Ну да, она. Или ложем ещё можно называть, как раньше говорили… это, о чём бишь я? А! Вот, а как подживёт-то — вторую обувать можно ногу, она в самый раз будет. На первой учиться ходить заново, а на второй-то уж хоть пляши!

Он заметно волновался, и из-за обилия докторов, и из-за новой работы, которую делал по новой методике впервые. Но держался молодом.

— Поэтому первая — самая простая, с мягким наполнением гильзы или ложа, чтобы избежать травмы, — подключился я. — Вторая уже полноценная. Обратите внимание на подошву.

Я повернул липовую ногу ступнёй к зрителям.

— На носке и ступне твёрдая резина от покрышки. На пятке — от камеры, мягкая, несколько слоёв, прошита и проклеена. Шарнира нет, ломаться нечему. Формой напоминает киль, видите? Это для обеспечения плавного переноса веса и нормальной походки. Вот так.

Я показал на полу, как должна была «ходить» новая нога.

— На протез обуваются сапоги или валенки — внешне от здоровой не отличить.

— Ох и лихо, — присвистнул увлёкшийся Гена. И тут же смутился, — Извините, товарищи.

— Первая, как верно сказал Кондратий Степанович, тренировочная. Протез крепится в первые дни после ампутации, позволяет сохранить тонус мышц и связок, практически исключая контрактуру. И даёт возможность перемещаться без помощи костылей на пятые сутки после операции.

Шёпоток по палате зазвучал гуще.

— Это… тута вот я сердечник берёзовый поставил, чтоб липу-то, значит, не мять, — влез с ремаркой плотник, но его, кажется, уже не слушали. Хотя ему это и не требовалось, он говорил мне и Бахтияру. — Мягкое-то дерево сверху, к ноге, твёрдое понизу, к земле. Так ходче́е будет.

Узбек хлопал совсем не по-узбекски круглыми глазами. Дед заливал любимую песню про свойства древесины. Шум в палате нарастал.

— Так, ладно. Технические моменты мы опишем позже. Давай, обувай первую!

Боец вздрогнул и поморщился, когда Ненашев чуть туже необходимого затянул крепления. Гильза, состоявшая из двух половин, соединённых наружными петлями, заканчивалась гнездом для стойки, тоже подбитой снизу резиной.

— Тута я на резьбу посадил, — пояснил плотник, удивив. — Не, не из дерева, болт тама, кованый топор. Ежели с высокой подмёткой ботинок на другую ногу обует — раза три повернуть, и будет одинаковая высота. Ну-ка, вытяни ноги-то, сынок.

В сторону деда выпрямились две ноги, обычная, смуглая и худая, и деревянная палка. Гладкая и ровная, сделанная явно не кованым топором за печкой. Кондратий Степаныч резво передвинулся, наклонившись, чтоб видеть их сбоку. Подкрутил чуть, глядя на длину, прищурив один глаз. И кивнул удовлетворённо.

— Ну всё, вставай! — велел он.

— Как? — шёпотом отозвался Бахтияр.

— Стоя, кованый топор! — возмутился дурацкому вопросу мастер. — Ты красноармеец или кто? А ну, смирррна!

Рявкнуть у Ненашева вышло отлично, выпрямились все. Но на некоторых геройских военфельдшеров смотреть было особенно приятно.

Боец осторожно поставил ноги на пол. Встал, ухватившись за мою руку так, будто уже падал, да не с высоты собственного роста, а с крыши. Я услышал тихий вздох «Машаллах».

— Э, паря, ну-ка не филонить мне тут! — негодующе сказал плотник. — Я не для того ночь не спал, чтоб ты мою работу на весу́ держал, под себя поджимая!

И на пол опустилась, чуть скрипнув по паркету резиновой подушкой, вторая нога.

— Ну? Не жмёт? Не давит? — дед кружился вокруг, как закройщик в ателье.

— Н-н-нет, — неуверенно ответил он.

— Ну тогда давай иди, вон, к двери. Не робей, паря, держим мы тебя, держим. Давай, как когда махонький совсем был, одну подня-а-ал…

Я не смотрел по сторонам, но слышал, как тихо стало в палате.

— Во-о-от молодец, поста-а-авил. Втора-а-ая пошла, — подбадривал старик.

Мы подвели, придерживая под руки, бойца почти к самой двери, где на него во все глаза смотрели врачи, стоявшие в палате, и раненые, толпившиеся в коридоре. Молча. Не дыша.

— А теперь давай взад, на койку, — велел плотник.

Ашрапов повернулся неловко, но переступил вовремя, лишь чуть качнулся. И до кровати, с которой недавно встал, добрался уже без нашей помощи. Возле неё развернулся совсем уж хорошо. И мы увидели слёзы на его щеках.

— Иншалла… Спасибо! Спасибо, товарищи, дорогие!

Перед нами стоял молодой парень из Ташкента, которому, не случись тут меня, пришлось бы полгода дожидаться протеза, месяцами подгонять его, а потом ковылять на том, что подогнали. Стоял на двух ногах, твёрдо, уверенно. И сквозь слёзы благодарил то Всевышнего, то советскую власть, то советских врачей. И я был уверен, что с противотанковым ружьём он точно справится. И что вместо инвалида Красная Армия вскоре получит возвращённого в строй бойца, а фашисты — непримиримого врага, который будет бить их без пощады.