Глава 3 · Взять в свои руки
— Иван, зайди ко мне! — голос Покровского пролетел по коридору и настиг меня, когда я уже было одну ногу в свою камеру-келью занёс.
Тенором-то он, может, и пел в юношестве, но годы, опыт и звания многих теноров не то, что в баритоны переводят, а то и в басы даже — во как врезал, только эхо вдоль стен полетело. Посмотрев с подозрением на свою «громкую» маленькую комнатушку, я притворил дверь и поспешил на вызов. Зная, что Николай Сергеевич редко повышал голос просто так, «по-генеральски», для порядку.
— Садись. Чаю будешь? — вроде, ничего сверхсрочного, а то не про чай бы речь зашла, и блюдечка этого с карамельками на столе не стояло бы. Ещё, вон, и плюшки какие-то… Или это пирожные? Когда он только всё успевает? Учиться и учиться нам у старшего поколения, прав был Владимир Ильич…
— С удовольствием, — ответил я, хотя в животе ещё тепло было от недавно выпитого у Зины на кухне. Она, правда, с чабрецом и ещё какими-то полезными, как уверяла, травками заваривала, а я любил просто чёрный, и лучше с лимоном, но, как говорится, во-первых, «в гостях воля не своя», а во-вторых, с лимонами на войне было хуже, чем с «лимонками».
Я ещё, помню, здорово удивился, когда увидел такие родные ребристые корпуса на бойцах здесь, вернее, там, в Перегоновке. А ещё когда узнал, что гранату эту тут называли не «эфкой», а «фенькой» или даже ласково — «фенюшей».
— Чего там твои плотники говорят? — спросил начальник госпиталя, придвинув мне стакан в подстаканнике.
— Спасибо, Николай Сергеевич. Списки от Костаковой получили, зеркальные камеры будут готовы уже к утру — они к работе сразу приступили. По мастерской Ненашев взял времени до утра подумать. С каждой меркой-то не набегаешься, хоть, вроде, и недалеко особо. Удобнее было бы где-нибудь тут им комнатёнку под станки выделить. Шум вот только…
Как извечно выходило в армии, инициатива всегда в первую очередь касалась инициатора. Иногда нежно, ласково, порой даже игриво помахивая деньгами. Редкой порой. Но чаще всего грубо и безразлично касалась работой. Да так, что и не увернуться.
Но я был к этому готов, поэтому, когда Покровский поручил организовать работу плотников, которых я же, выходит, в госпиталь и подманил, не расстроился и не удивился. Ненашев, что тоже было вполне ожидаемо, выступил с предложением сформировать артель, и даже за нескольких мастеров ручался. Не было сюрпризом и то, что фамилии почти у всех кандидатов были одинаковыми — глупо было бы ожидать, что в месте, где так густо пахнет госконтрактом, или как тут это называлось, в сорок первом, подрядчик будет тянуть чужих людей. Зато появилась вполне себе обозримая перспектива создания протезной мастерской, с токарями, слесарями и даже «кожемякой», как сказал по-старому Кондратий Степанович. Но кожа очень хорошей выделки, практически наппа, что выстилала ложе или гильзу у второй «ноги» Бахтияра, была великолепна.
— Шум, да… — задумчиво позвякивая ложечкой в своём стакане, проговорил Покровский.
— Разрешите сделать звонок? — спросил я, отставляя свой в сторону.
— Опять туда? — он вздрогнул и покосился сперва на портрет Сталина, а потом и на потолок. — Чтоб нам тут ответственные товарищи с улицы Энгельса через полчаса во дворе ДнепроГЭС поставили?
Да, предыдущий заказ был показательным, конечно. Я как-то вот совсем не рассчитывал на такую оперативность и на такие объёмы. Запас, разумеется, кармана не тянул, но к формированию запросов точно следовало подходить значительно осторожнее. Ещё десять кубов липовых чурок ни Ненашеву, ни нам были совершенно ни к чему. Их даже класть то было некуда…
— Думаю попросить изучить вопрос о выделении для нужд госпиталя части близлежащих строений. Там у нас в сторону станции и Елецкой улицы есть частные дома и пакгаузы какие-то. Над избами дымок не над всеми поутру — значит, часть пустует. И подворья, наверное, тоже бесхозные стоят, по военному-то времени. Ну не нам же с вами, в самом деле, по дворам стучаться ходить?
Риторические вопросы помогали очень часто. Вот как сейчас, когда по лицу главврача было предельно ясно — только вот по дворам он и не ходил.
— Возможно. Шустрый ты, Иван Николаевич, даже удивительно для твоих лет, — подумав, сообщил он. — Такими темпами не со мной по соседству домик снимешь, а на Кронштадтскую переедешь с молодой женой, в дом партактива.
Видно было, что шутит. А ещё видно было, что в каждой шутке той шутки — только доля. И, так скажем, процентное содержание юмора в словах одного и того человека постоянно варьировалось.
— Это в тот, откуда товарища Машкина доставили? — хмыкнул я. — Не, не поеду. Атмосфера там неблагоприятная… станет.
— Это с чего бы? — удивился Покровский, даже конфету забыв до рта донести.
— Там же что ни жилплощадь, говорят, то жёны «двоюродные». Некоторые тоже… бесхозные стоят по военному времени. А кое-какие из них, поговаривают, и в морально-волевых слабоваты. Могут за солью заглянуть, или ещё за каким-нибудь… интересом. Таким Оксана Пална наверняка травмы нанесёт, — грустно вздохнул я.
Главврач расхохотался, едва не разлив чай.
— Дело говоришь, товарищ Смирнова может! Тому политруку с переломом так по голени съездила, что я думал — придётся ему и на ногу гипс накладывать!
Мы посмеялись вместе, хотя новость о том, что тот товарищ в пенсне со старорежимной лексикой оказался политруком, меня и не обрадовала.
— Давай, звонарь, телефонируй. Разрешаю! — велел, наконец, он, пододвигая ближе ко мне аппарат.
— Не поздно? — я покосился на часы, развернув левое запястье. Половина одиннадцатого.
— Сами же говорили — в любое время дня и ночи, — успокоил Покровский. — У них служба почище нашей, не разбудишь, думаю. А и разбудишь — ничего страшного. Обещали бдить — вот пусть и бдят! И вообще, «эти люди никогда не спят!».
Строчку из песни он пропел красиво, торжественно. Да, в этом времени не было паскудного перестроечно-дисидентского бреда про «кровавую гэбню». Здесь было про «когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин», взвивались кострами синие ночи и близилась эра светлых годов…
— Васин у аппарата! — голос и впрямь был не сонный.
— Николин из «четырёхсотого», — уже привычно обозначился я. — Нужна помощь, но не срочно, не прямо сейчас.
— Слушаю.
Я обрисовал ситуацию кратко, но без спешки и, вроде бы, без сомнительных или двусмысленных мест. Практически презентовал план по формированию параклинических подразделений при госпитале, в числе которых — протезная мастерская. Первый этап — поиск помещения в шаговой доступности от главного корпуса и содействие в перемещении работников, оборудования и инвентаря.
Покровский только глазами хлопал, слушая, как изо рта молодого хирурга вылетали сухие и лаконичные формулировки. Ну да, по Ване Николину было не сильно заметно, что это не первая его война, особенно когда в одной руке у него телефонная трубка, а в другой — стакан чаю. Так, наверное, в этом времени с такими ведомствами не беседовали, но обувать встревоженное лицо было уже поздно. Да и с какой стати? Я же их приказ выполняю: «если что нужно — немедленно сообщить!». Вот и сообщаю, и немедленно, всё, как велено было.
— Принял, — лаконично ответил Васин на моё «на этом всё». — Товарищ Николин, личный вопрос разрешите?
Я удивился было, но потом вспомнил, что чисто технически военврач третьего ранга по званию старше, чем старший лейтенант. Хотя точно помнил по прошлой жизни, что некоторые капитаны и особенно майоры определённых служб отлично «строили» полковников других родов войск.
— Конечно, задавайте, — это прозвучало куда логичнее, чем «не разрешаю, товарищ старший лейтенант государственной безопасности».
— А вот правда, что говорят? Про красноармейца Ашрапова? Что ему отняли ногу три дня назад, а он сегодня снова… ходил?
Товарищ Сталин на портрете и бровью не повёл, глядя в сторону. Ну а чего я хотел? Работа такая у людей, служба — всё знать, всё видеть и всегда быть начеку. А как иначе будет родиться сочный виноград, а домны — давать больше стали?
— Правду говорят, ходил. Пока небыстро и недолго, но советская медицина в течение десяти недель вернёт его в строй, — тут у меня сомнений не было, прозвучало — увереннее некуда.
— Спасибо вам, товарищ Николин! — выдохнула трубка.
— Служу Советскому Союзу, — чуть удивлённо ответил я. И звонок завершился.
Утром в столовую, опасливо озираясь и косясь на перебинтованных и загипсованных, зашёл в наброшенном на плечи халате Кондратий Степанович.
— А в-о-она он, в углу, видишь? — указал ему на наш стол вытянутой под прямым углом к корпусу загипсованной рукой один из бойцов. И чуть не снёс ей всю посуду с подноса другого, когда поворачивался обратно.
— Слышь, пехота, ты следи за шлагбаумом-то своим! — беззлобно прикрикнул тот, с подносом. Который ему неудобно было нести, зажимая подмышкой костыль.
— Извиняй, браток, не приметил тебя, — ответил боец с «белой каменной рукой». — Ты, поди, из разведки? Ишь, крадёшься!
— Из кавалерии я. Одну коняшку убило, ногу оторвало к едрене матери, таперя вон на деревянной коняшке скакать учусь, — он качнул культёй правой ноги на костыль.
— Это, брат, дело поправимое! Не сегодня — завтра доктор Николин и тебе деревянную пришьёт, как парню из девятой палаты. Я вот тоже подумываю граблю свою на дубовую поменять, если выйдет. И как пойду гвоздить фашиста по кумполу!
Он угрожающе повёл рукой-шлагбаумом, но тут, видимо, вспомнил про плотника.
— Вона, правее иди, отец, там как раз сам Николин и есть!
— Спасибо, сынок, вижу. Дай Бог тебе здоровья! — кивнул ему старик, пробираясь между столами дальше, где в проходах то тут, то там торчали костыли или такие же белые ноги с ногтями, какие только болгаркой спиливать. И поглядывая на перебинтованные «обрубки» уже без прежнего страха.
— Хлеб да соль! — поклонился он, встав рядом.
— Милости просим, — ответил за всех Коля, пододвигая деду стул от соседнего столика. А подплывший крейсер «Зинаида» уже выставлял перед Ненашевым миску с кашей, ломоть хлеба с кубиком масла сверху и стакан компоту.
— Спасибо, дочка, спасибо, — улыбнулся он, кажется, смутив этим Плетнёву, которая тут же поплыла дальше.
— Ну как, всё в порядке? — спросил я, подождав, пока он быстро управится с кашей и начнёт, облизав ложку, размазывать ею масло по хлебу. Как раз и сам к этому времени закончил завтрак.
— Чего ж ты не упредил, что чекисты нагрянут-то? — с укором ответил вопросом дед.
— А чего стряслось? — я даже компот отставил.
— Да ничего, слава тебе, Господи, но шороху по всему кварталу навели, кованый топор! Как налетели «воронки»-то чёрные — страх, чего началось. Кто в погреб полез, кто — тикать огородами!
Я хмуро глянул на стакан с компотом. Это как, выходит, надо правильно запросы формировать? Совсем как для кретинов, что ли? Не срочно — значит, «исключительно в светлое время суток, предварительно предупредив, не создавая массовой паники»?
— Пока сообразили, пока разобрались… Но работают они — ух, — с уважением поджал губы дед. — Артель-то, почитай, готовая. Мужики дежурства заканчивают распределять.
— Какие? — с интересом спросила Оксана. И глянула на меня с такой гордостью, будто это лично я всю ночь станки таскал и мастеров по огородам выискивал.
— Так это… Посменно при госпитале дежурить, чтоб сразу слепки принимать, мерки эти с культяпок снимать, да передавать дальше. Заготовок уже наделали десятка два, до ума чуток довести — и обувай галоши, Маша, — пояснил дед.
Вот это темпы! Вчера был пилотный образец, ночью запрос о содействии — утром цех приступил к работе. Да, всё то, что я читал и слышал о том, что вся страна, как один, самоотверженно трудилась, что «всё для фронта, всё для Победы», оказывалось чистой правдой. И это невероятно воодушевляло.
— Ты, Кондратий Степаныч, вот что: как дежурства-то утрясут — пусть твои, все до единого, на двор придут. Я своих выстрою, товарищ Мальцев — своих, пусть поздоровкаются. Чтобы во избежание, — важно сообщил Коля, заслужив почти такой же взгляд от Лиды, каким на меня только что смотрела Оксана.
— Ясное дело, сынок, ясное, что ж мы — без понятия, что ли? Война ж вон, а тута — режимный объект, — не менее важно отозвался, кивая, дед.
— А по металлу у тебя есть ли мастера? — спросил я.
— Ну, чтоб сковать чего, найдутся, конечно. Но за тонкую работу не возьмутся, сразу говорю, — развёл он руками. — Мы, Ненашевы, по дереву, сынок. Скобы-гвозди там, петли в крайнем случае, это ещё куда ни шло, но вот те кривые хреновины, что ты давеча показывал — это уже не про нас.
Я кивнул. Значит, эскизы шарнирных суставов придётся передавать с Таниным папой на «Ревтруд». Кстати…
— А давай-ка, пока ты тут всё равно, до одной палаты дойдём. Коль, к Танюше дед с утра не приходил, не видел ты? — уточнил я у Чарного, поднимаясь.
— Не видел, но в списке на посту указано, что тут он, — Коля, тоже подскочив, в два глотка «добил» компот и вытряхнул в распахнутый рот последние изюмины.
— Вот и отлично. Пошли, Кондратий Степанович. Вдруг, знакомец твой? — дед посмотрел на меня с подозрением, но ни слова не сказал, шагая мелко следом.
— Кондрашка! — воскликнул Фёдор Пантелеевич, вскакивая со внучкиной койки так, что ту едва не подкинуло над матрасом.
— Федька, кованый топор! — ахнул плотник, шагнув ближе и поймав его за руку — проскользнула железка на паркете, пошла в сторону «деревянная нога», едва не рухнул.
— Здравствуй, дохтур! А с этим чего? Тоже захворал? Он же сроду не болел ничем? — озаботился отец начальника цеха.
— Да не ори ты! Вишь, детишков-то как всполошил! А вы не робейте, маленькие, не робейте, — с неожиданной лаской и теплом обратился к детям плотник. Только вот губы у него в бороде подрагивали, и глаза заблестели.
Десять кроватей в палате, тринадцать маленьких пациентов — на трёх лежали «валетом». Все перемазанные йодом, кто-то со швами на лице, и все — раненые, все пострадавшие от войны, от фашистских бомб. И четыре из них — ампутанты. На них старый ветеран старался не смотреть.
— Мы чего пришли-то, Фёдор Пантелеевич, — привлёк я внимание обоих дедов. — Тут у нас неподалёку силами сознательных товарищей протезный цех образовался. Но они по дереву мастера, а всякая слесарная работа не про них. Помощь твоя нужна. И сына твоего.
— Командуй! — одноногий снова вскочил было, не успев усесться на койку.
— Да не прыгай ты так-то, — остановил я его, положив руку на плечо. — Таню того и гляди укачает, ты ж ей вместо кровати не то гамак, не то батут устроил, ходуном вся ходит!
Дети весело засмеялись, увидев, как смутился Танин дедушка. Детям всегда проще, и про беды они забывают быстрее. Но и вспоминают тоже. Быстрее всех перестал смеяться мальчишка у окна, у которого не было правой руки ниже локтя. Судя по травмам, балка упала или перекрытие — из того, что осталось, я не мог сделать ни «жабьей лапки», когда вместо потерянных пальцев использовались пястные кости, ни даже «руки Крукенберга», когда рассекалось предплечье и из локтевой и лучевой костей формировалось подобие клешни. Смотрелось оно, конечно, страшно, но если выбирать между такой «рукой» и никакой…
— А ты, Кондратий Степанович, доставай метр, будем мерки снимать. Сначала с Пантелеича. Придумаем ему ногу, чтоб не скакал, как Галина Уланова в большом театре, а ходил чинно, как конь товарища Будённого. А потом с Серёжки вон, что у окошка лежит. Серёга, пяти пальцев, извини, не получится, но парочку обещаю. Зато железных!
Они смотрели на меня одинаково. Два старика и тринадцать детишек-дошколят распахнули рты и глаза, которых было на всех двадцать семь. Троим сохранить глазные яблоки не получилось, но на степень восхищённого изумления это никак не влияло.