Глава 23 · Зебра полосатая

Посидели мирно, по-домашнему. В какие-то минуты даже казалось, что за плотно закрытыми шторами не ноябрьский Тамбов сорок первого, а какой-то другой мирный город, другое время. Но на столе так и лежали боевые медали, а на каждом из участников застолья были фронтовые гимнастёрки. Мы пели песни и шутили, наши жёны смеялись, и от этого ещё острее было понимание того, что это хрупкое счастье могло закончиться в любой миг стуком в дверь или телефонным звонком. Ещё дороже, бесценнее оно делалось.

Чарные ушли около восьми, Лида начала засыпать за столом. Не слушая возражений, Оксана всучила Коле две плитки шоколада и кулёк со свежей говяжьей печенкой, велев приготовить и съесть если не сегодня, то завтра-то уж точно. Он пообещал вывесить за окно — народ в этом времени был менее избалован, зато уж точно более приспособлен к тяготам и лишениям. Которые только начинались.

До половины одиннадцатого я писал, добавив к предложениям по организации военно-полевой хирургии ещё и приходившие уже раньше на память опыты Владимира Васильевича Кованова с кровью, человеческой и бычьей. Подумав было, что не стоило, наверное, так сильно светиться, выдавая знания из разных направлений медицины, от хирургии до гигиены и санитарии, от гемотрансфузии до протезирования. Но решив, что всё равно уже поздно. Кого ещё я мог насторожить, если на личных письмах, адресованных одному молодому хирургу дивврачом, и так стояла резолюция наркома внутренних дел?

Оксана пару раз неслышно заходила и так же выходила, оставляя свежий чай и бутерброды. Да, в этом времени, как и в годы её детства, наверное, с почтением и уважением относились с работникам умственного труда. Она, выросшая в профессорской семье, точно была готова на всё, чтобы обеспечить мне идеальные условия для работы. Другое дело, что здесь были именно работники, и именно умственного труда, а не звёзды креативной индустрии, которые в моём времени получали совершенно дикие деньги за всякие непотребства, которые показывали потом в Интернете. С ума ведь можно сойти: ни компьютеров, ни всемирной паутины, а люди возводят плотины, строят колоссальные сооружения, заводы, технику разрабатывают… Хотя да, теперь не строят, теперь перевозят за Урал и собирают заново. Без вай-фая, бесконтактных оплат и беспилотных поездов. Сами. Вместе. Всей страной.

— Тебе долго ещё? — тихонько спросила жена, подойдя опять неслышно и обняв.

— Минут пятнадцать, Оксь. Таблицу сейчас закончу — и всё, — я глянул на часы. Четверть одиннадцатого.

— Ужинать будешь?

— Да я только и делаю, что ем, — улыбнулся я, кивая на последний из оставшихся бутербродов. — Не успеваю проголодаться.

— Я тогда в спальне буду. Не сиди долго… Вань…

Я поднял глаза от записей, почуяв в голосе стальной жены вопрос и неожиданное сомнение.

— А как мне военврача дали? Я же высшего образования не имею…

А я ещё думал — чего это она с таким сомнением на петлицы смотрела, когда уносила пришивать на свою шинель. Но тогда ничего не спросила, а теперь вот не удержалась.

— Забыл, Оксь, точно. Это тут где-то было у меня, сейчас… — найти под ворохом бумаг нужные получилось быстрее, чем я думал, но всё равно не сразу. Она напряжённо смотрела за моими руками. — Вот, нашёл. Держи, изучай. И не сомневайся в присвоенном звании. Его ответственные товарищи присваивали, не чета нам, шантрапе…

Слова этого времени всё чаще проскакивали в моей речи. Я всё больше становился человеком этой эпохи, действуя и говоря так, что вопросов возникало уже меньше. По крайней мере в быту. Потому что на работе их по-прежнему оставалась масса, как и у тех самых ответственных товарищей, надо полагать. Но пока они не задавали их вслух в закрытых кабинетах, нацелив в глаза яркий свет. И это очень радовало.

Оксана осторожно рассматривала документы. Свидетельство об окончании Харьковского военно-фельдшерского училища пограничных и внутренних войск НКВД. Справка о прохождении курсов усовершенствования для среднего медсостава. Предписание начальника санитарного управления Юго-Западного фронта о командировании военфельдшера Смирновой О. П. в Куйбышевскую военно-медицинскую академию Красной Армии для прохождения ускоренного курса обучения. Диплом о присвоении квалификации «врач». Аттестационный лист с представлением к присвоению воинского звания «военврач 3-го ранга». Последние два документа были выданы четыре дня назад.

— Вот это да… — выдохнула она.

— Ну да, как-то так, — согласно вздохнул я. Понимая, что ей, дочери расстрелянного профессора, подобное внимание со стороны органов вряд ли было нужно. Но им нужен был я, а мне — она. И пока нам всем, кажется, очень везло.

Жена молча поцеловала меня в макушку и ушла, забрав все свои новые документы и притворив неслышно дверь за собой. Я продолжил работу, засиживаться и впрямь не планируя.

А залёживаться нам не дали.

Телефон утром затрезвонил так, что смахнул меня с кровати, как метлой. Сонная Оксана шарила руками по прикроватной тумбочке и успокоилась, как только нащупала Наган. Глаз при этом почти не открывая. Вот тебе и «не Тамбов» и «другое время». То самое время, сорок первый год.

— Николин! — выдохнул я в трубку.

— Васин, — выдохнула она в ответ. — Прости, что рано, Вань. От Воронежа эшелон идёт. Говорят, с тобой бы лучше, чем без тебя.

— Когда прибывает?

— Два часа точно есть.

— Принял, будем. На станцию же, так?

— Ага. Спасибо!

— Да не за что, Служу Советскому Союзу, — за что спасибо-то? За готовность делать свою работу?

— Принял. Отбой связи.

Замолчавшая трубка звякнула о рычаг. Медовая неделя подошла к концу.

— Фево, Вань? — когда я вернулся в спальню, Оксана заканчивала закалывать шпильки, пара штук ещё была у неё во рту, поэтому слышно было неразборчиво.

— Эшелон с Воронежа, через два часа только будет, не спеши. Позавтракать ещё успеем, — успокоил её я.

— До фтанции пять минут нефпефным фагом, тут не то, фто пожавтракать, — проговорила она откуда-то между шпилек. Уже стоявшая перед трюмо в гимнастёрке.

— Ну, у товарищей работа ответственная, сама понимаешь. Это мы, врачи, без царя в голове, а у них всё по инструкции, — начал одеваться и я.

— Васин звонил? — шпильки кончились, вернулась привычная дикция.

— Он.

— Толковый, вроде. Просто так дёргать не станет, — нахмурилась Оксана.

— Там все толковые, других не держат, — согласился я. — Видимо, опять непростой эшелон. В прошлый раз целого дивврача с генерал-майором привезли. Кого-то в этот раз надует?..

— Да кого бы ни надуло, — решительно сказала она. — Наше дело правое, враг будет разбит, Победа будет за нами! Товарищ Молотов зря говорить не станет.

— Это точно.

Вышли всё равно с запасом, за час с небольшим. Пока закрывали дверь, из своей выскочил Коля.

— Я захлопну, никому не открывай! Я ключи взял! — сообщил он в собственную прихожую и прижал дверь плечом, прослушав характерный щелчок и удовлетворённо кивнув. — Ну чего, по коням?

— Пешком дойдём, всё тебе скотину мучать, изверг-эксплуататор! — видимо, в преддверии надвигавшейся привычной работы, занял своё место и привычный образ героической язвы-военфельдшера. То есть, товарища военврача третьего ранга, конечно же.

— Да я ж фигурально… — смутился Коля.

— Ой, иди уже, санитар-любитель! — отмахнулась она.

— Чойта я любитель-то? — вскинулся он.

Мы спускались по широкому лестничному пролёту, и Коля задрал голову, глядя на неё.

— Я на фельдшерские курсы при госпитале зачислен! А сестринские уже окончил, и бумагу имею!

— Когда успел-то? — не унималась жена.

— Экстерьером! — гордо сообщил Чарный, оступившись. Я поймал его за рукав.

— Фокстерьером, — хмыкнула Окся. — Надо говорить «экстерном». Под ноги смотри, а то убьёшься ещё, не ровен час, лечи тебя потом…

Перешучиваясь, прошли в сторону Вокзальной площади, миновали Дом Культуры, обошли здание вокзала. И замерли. Ну, то есть мы с Оксаной остановились, Коля шёл себе, как ни в чём не бывало.

— Чего замерли-то, Николины? А-а-а, вы ж не видали ещё! Вчера только закончили. Красиво вышло, да?

Мы молча синхронно кивнули. Красиво — не то слово. Невероятно — вот это больше подошло бы.

На месте четырёх шатровых палаток, где располагались первые летучие носилочные фуникулёры, стояла капитальная постройка: дом или барак, площадью больше исходных раза в три. По краям площадки были похожие, но поменьше. Судя по трубам и тянущимся проводам — все с отоплением и полной электрификацией. А если предположить, что вон те пристройки-флигеля — это помещения для полевых кухонь…

— Да пошёл бы ты к чёртовой матери, ёксель-моксель! Сказано — сухих дров принести, значит, сухие нужны, а не это дерьмо плесневелое! Здесь раненые, госпиталь, операции, стерильно всё, а ты, мухомор, грибок мне тут будешь разводить⁈ Женя, скажи ему!

То, что сказал знакомый голос товарища капитана военно-воздушных сил СССР, сомнений не оставило — это были помещения именно для полевых кухонь. Их легендарная хозяйка была при них, а при ней каким-то боком оказался и лётчик-ас. Вот и сходили в отпуск на пару дней. Ну, на три дня, ладно. Но кто и как успел тут всего этого нагородить⁈

— Иван Николаичу! — главный рукодельник-ногодельник Ненашев подходил неторопливо, важно.

— Здравствуй, Кондратий Степанович! — я протянул ему руку. — Это как же такое чудо вышло?

— А никакого чуда нету, каркасно-щитовое строительство энто, — авторитетно заявил он, оглаживая бороду. И на строения поглядывая с гордостью. — «Засыпухами» ещё зовут их. Щитов наколотили, заместо фундаменту столбов поклали, шлаком с опилками да землицей засы́пали — вот тебе и объект. Тросы натянули, столы поставили позавчера, как раз паровозом привезли. Там линий энтих не три, а шесть уж. Но работают исправно, энто я тебе говорю!

— До чего советская наука и техника дошла, — поражённо проговорила Оксана. Глядя за тем, как из кухонного флигеля какого-то красномордого гражданина пинками выгонял матерившийся Мухин в отмытом от крови кожаном пальто-реглане.

— Ну, с такими помощниками ещё не туда дойдёшь, — вздохнул старый плотник, косясь на пару бойцов НКВД, с интересом наблюдавших за сценой «противостояние ВВС и службы снабжения».

— Вань, салют! — махнул Женя, увидев нас. И финально напутствовал красномордого, — Хоть избу свою на дрова разбери, а сухими госпиталь обеспечь, понял⁈ Ишь ты, моду взял, Зинаиду Ивановну, героическую завпищеблоком «четырёхсотого», подводить! Сам дерьмом таким печку топи, спекулянт!

— Ты б не разорялся так, товарищ Мухин, — подходя, сказал я, пожимая ему руку.

— А чего⁈ Ты б видал, что за дрянь он заместо дров привёз! — не внял тот.

— Ты слушай доктора-то, летун! — подключилась и Оксана.

— Ну, уж и пошуметь малость нельзя, что ли? — заметно сбавив обороты, отозвался он.

— Почему нельзя? Можно. Но если швы разойдутся, и морда у тебя опять треснет — нам же лишняя работа, — с милой улыбкой пояснила жена. И невзначай поправила кокетливо петлицу.

— Ого! Поздравляю с присвоением звания, товарищ военврач третьего ранга! — разулыбался Мухин. Но тут же покосился на меня, улыбнувшись ещё шире. — И тебя, товарищ военврач второго ранга!

— Спасибо, Жень! Ну, чего тут и как? Ты-то наверняка знаешь? И как там Саня?

— Саня в порядке. Правда, выглядит — не приведи бог. Ему иголок во-о-от такенных в руку натыкали, снаружи их кольцами обтянули, ходит с рукой набекрень, а она, как колпак от Як-1, — начал он, видимо, с главного.

— А почему набекрень? — насторожился я.

— Там, Славка сказал, в двух местах там поломано было, под локтем и над ним, поэтому хреновин тех аж две пришлось на Саню извести. И их промеж собой стянули болтами, представляешь? — вытаращил глаза он.

Так, если аж два аппарата потратили на лётнаба, имея рядом целого командарма со сходной травмой, значит, нехватки в них нет. Это хорошо.

— А что за Славка? — уточнила Оксана.

— Славка-то? Да Коркунов, хирург из «четырёхсотого». Ты не знаешь его, что ли? — удивился Женя.

— Знаем-знаем, — успокоил я лётчика. Не став говорить, что познакомились с тем хирургом в аккурат за несколько часов до того, как и с самим товарищем Мухиным, когда принимали эшелон перед новосельем. С которого махнули в свадебное путешествие, под Вязьму…

— Он мировой мужик! — продолжал нахваливать его Женя. — От давления меня вылечил! Я пришёл было, думал, коньяку пропишет, или спирту по крайней мере. А он мне: «Не робей, лётчик! Вот комиссуют — спирту будет хоть залейся в техничке!». Как рукой сняло всё давление!

Мы сдержанно посмеялись, а я подумал, что шутки у Славы вполне себе хирургические. И не только. А ещё о том, что если такие звёзды зажигаются, значит, это кому-то нужно.

— Окся! Ёксель-моксель! Пришла — и стоит, как не родная, а⁈ Ну хоть заглянула бы, — выплыла из пристройки румяная и потная Зина, низко пригнувшись под притолокой. И напустилась на героического аса, — А ты чего ж не упредил⁈

— Не шуми, не шуми, Зинуша, — тот развёл руки и пошёл к ней, даже чуть присев, будто кур в курятник загоняя. — Вишь, разговор важный у меня с героями-врачами вышел. Как раз и собирался к тебе проводить!

Оксана спрятала лицо за моей спиной и фыркала там в кулак, видимо, опасаясь обидеть подругу. Лица на Ненашеве и Чарном как-то одновременно и закаменели, и натянулись — вот-вот лопнут.

— Привет, Зин! Мы в другой раз зайдём, извиняй — дел выше крыши, ещё вон рабочие места осматривать. Но после эшелона — железно! — я немыслимым усилием сдержал смех, глядя на то, как кривоногий в реглане пытался загнать обратно в подсобку нашу Зинаиду Ивановну.

— Да щас! После эшелона вас только к забору прислонить, чтоб спали стоя, — пробурчала Зина. Сдавая позиции! Отступая от Мухина! Ну, точно ас!..

— А чего это стоя-то? — не выдержав, вылезла из-за меня Оксана.

— А то вы лёжа не належались, ёксель-моксель! — фыркнула та.

— Ой, завидуй молча, говорю же! — отмахнулась жена.

— А ты заходи, поболтаем, подружка дорогая! Ещё посмотрим, кого завидки-то возьмут! — уже пропадая в дверях ударила последним козырем, интригой, Зина. Но Мухин при этих словах приосанился. Хотя в проём и зашёл не пригибаясь, покосившись на притолоку.

— Вижу же, не терпится. Давай так: осмотримся, если по твоим делам там всё в порядке — до прихода эшелона сбегаешь к ней? — предложил я жене, понимая, как тяжело было ей пребывать в такой недосказанности.

— Вот я же и говорю: лучший, самый лучший муж мне достался! — согласилась она, но так громко, что даже чекисты обернулись, а в кухне что-то с шумом упало. Не Мухин ли?

Внутри постройки были круче, чем снаружи.

Шесть линий с носилками, разделённые как и прежде: полостные отдельно, конечности отдельно. Над каждым из столов висели настоящие лампы! Да, пока не включенные, да, казавшиеся мне невозможно архаичными, но это был операционный свет! А на средних ещё видны были зеркальные лепестки, вроде тех, что ещё до нашего полёта придумали и сделали мастера Ненашева. Во как, «до полёта»… Будто не неделя неполная прошла, а две жизни. Хотя, событий было явно больше, чем на одну.

На полу были настелены трапики из брусков, решётки, по которым кровь стекала вниз, на бетонный, кажется, пол, уходящий с наклоном в одну сторону. Удобно, толково: снял решётки, помыл или там сжёг, прошёлся из брандспойта, потом хлорочкой — и снова всё стерильно. Ну, по меркам сорок первого.

Большие окна давали достаточно света, хоть и были от столов довольно далеко. Инструментальные столики стояли удобно. Каталки с кислородными баллонами! Даже это уже было! Вдоль стен стояли аптечные шкафы, крашеные белой краской, со стеклянными дверцами или просто стеллажи, и на них было полно препаратов и свёртков коричневой бумаги, в которых тут хранили такие же стерильные с поправкой на эпоху инструменты. И автоклавы, две штуки, больших! Вот это эволюция! Куда там старику Дарвину против народного комиссариата внутренних дел!

— Здоров, Вань. Что скажешь? — Саня Паньков подошёл неслышно.

— Привет, Саш. Великое дело сделали, вот что я скажу. Если надо кого-то конкретно в отчёте упомянуть — скажи. Спасибо вам огромное, — честно поблагодарил его я

— А конструктивно? — видно было, что ему приятно. Но профессиональная деформация, привычка никому не верить и добиваться правды у них была, как у лучших врачей, даже небритых и хромых с тростью, из сериалов будущего.

— Маск-сети, — толкнулась память.

— Чего? — уставился на меня лейтенант госбезопасности.

— Сетки, вроде авосек. Ячея мелкая, два на два сантиметра, ну, три на три — край. Лоскуты мешковины, ленточки, тряпки всякие поверх нашить. В рулон смотать, с краю положить. При опасности наружный край на шесты — и над зданием растянуть. Потом смотать, — я говорил отрывисто, продолжая изучать внутренности чудо-операционной.

— А откуда… — профдеформация чекиста из последних сил цеплялась за каждое слово.

— Само придумалось. Индивидуальные сетки же в двадцатых годах уже были? — неуёмная память подсунула какой-то старый ролик из интернета. Очень кстати. — А тут внутри тьма народу особо ценного, врачи, лекарства, на каждого-то не накинешь. Значит, надо прятать всех скопом, как мышей под веником!

— Под веником… — повторил ошарашенный Паньков.

— Ну, не под веником, неважно, где прятать! — даже рассердился я. — Ты смысл-то понял?

— Понял.

— Главное, чтоб, сверху когда смотришь, там прямых линий не было и углов. Пятна одни округлые. Я нарисую потом, — продолжала помогать память кадрами и фразами из того же ролика.

— Давай прям сейчас рисуй, — откуда он достал бумагу и карандаш, я не заметил, но примерно набросал рисунок «камуфляж», разной штриховкой обозначив разные цвета.

— Нам на медкомиссии похожие пятна показывали, — с недоверием поднял глаза от рисунка он.

— Бывает. Главное, что прямую линию издалека видно, а с таким пятном рядом стоять будешь — не заметишь. Ты у Тимофеева с Козыревым спроси, они в плане маскировки большие спецы, — кивнул я, проходя к столам.

— Я у товарища Мальцева спрошу, — пробурчал вслед Паньков.

Осмотром госпиталя я остался не то, что удовлетворён, а искренне обрадован. И, когда подошли Покровский, Ильина и Коркунов, поделился восторгом. Но, как часто бывает в жизни, вслед за одной полосой неминуемо приходит другая.

Вдали раздались пронзительные паровозные гудки.

— Готовность пятнадцать минут! По местам! Халат! — рявкнул я.

Собрал всех соавторов на одной фотографии в своем канале Макс «Валерий Гуров пишет»: https://max.ru/join/SSeynntfTw8_zwJyZiUplj3dfMvvemUq4J4Q5jelQTI