Глава 22 · Камень с души

— Ты, Ваня, парень молодой. Но человек военный. Поэтому, думаю, поймёшь меня правильно.

Андрей Ильич вздохнул и с сожалением поставил чашку на блюдце. Так, что ни звука не прозвучало, будто донышко и не коснулось тарелочки. Чистые руки чекиста не дрожали.

— Но для начала хочу от тебя соображения выслушать. Про то, как всё прошло. Своими словами.

Ну да, вот и допрос. Вернее, беседа, конечно же. Задушевнее не придумаешь. Но к ней я был готов — ещё в самолёте начал готовиться. И когда мы неслись в Эмке по ночному Тамбову. И потом ещё раз — когда стояли на Лесной, глядя на разбитый самолёт Мухина. А самые первые мысли на этот счёт появились уже тогда, когда услышал вопрос Деда про прыжки с парашютом.

— Матом можно? — только и уточнил я, подумав, что Окся бы тоже такую шутку не одобрила. Хотя я и не шутил вовсе.

— Нужно, — кивнул Дед.

Мысли о собственной исключительности и о том, что меня за все имевшиеся и будущие заслуги стоило бы холить, лелеять, беречь и стеречь, пропали ещё по пути «туда». Когда глубоко подышишь, перестанешь излишне ярко эмоционировать, пусть и исключительно внутри, сохраняя привычную хмурую морду снаружи, многое становится яснее. Под гул винта, ощущая слева тепло Оксаниного тела, аромат ландыша, непонятным образом одолевавший бензиновую вонь, удалось это и мне. И с точки зрения рациональности я чекистов вполне понял.

Допустим, поступил сигнал: где-то в окружении находится раненый генерал или другой высокий чин. Может, вообще самого́ Сталина сын — кто его знает? Я вот, к примеру, не знал ничего про них, помнил только, что сыновей было двое, и один из них, кажется, служил в авиации. Ответственные товарищи из НКВД, знающие куда больше меня, решают, как можно эвакуировать фигуранта, который, вероятно, к тому же ещё и какой-нибудь там секретоноситель. Наверняка прорабатывая параллельно варианты того, как накрыть квадрат огнём своей же артиллерии или бомбами, если эвакуация сорвётся.

Выясняют попутно, что в Тамбове на аэродроме совершенно случайно или, наоборот, нарочно находится самолёт-разведчик с высококлассным экипажем. И что в том же Тамбове есть врач, обладающий подтверждённым опытом проведения операций в воздухе, пусть и вызывающий массу вопросов. Но зато точно умеющий работать, умеющий спасать, с высокой долей вероятности и низкой — летальности. И если бы те ответственные товарищи спрашивали мнения у врачей, у Гориневской или Приорова, например, те, наверное, костьми бы легли, но меня прикрыли бы как-нибудь. Да только кто бы их спрашивал.

И мы с Оксей и Ваней полетели на поющем пятом санитарном. И сделали то, что должны были сделать. И вернулись. Хоть и не все.

В общем, удалось почти без мата. Я описал детально действия Мухина и Акуленко, подчеркнув, что такого пилотирования — высокого класса, помноженного на невероятное везение, — и представить себе не мог. Рассказал, как мы прорывались через зенитный огонь, как садились на лесной просёлок, как бойцы Борзунова разворачивали самолёт. Дословно передал разговор с самим капитаном. Подумав, рассказал даже анекдот про Чапаева, над которым Березин тоже похихикал, но, кажется, исключительно из вежливости.

Про обратный путь рассказывал подробнее. Про то, как Мухин орал на меня, требуя бросить одного из раненых, и как я отказался. Про то, как Губерман подал мне записку с просьбой оставить его. Про то, как Оксана закрывала дыры в обшивке собственным сапогом. Вот тут-то и чуть позже пара крепких выражений и проскочила. Но Дед не поморщился, только слушать стал ещё внимательнее, подавшись вперёд.

В финале я ещё раз отметил высокий уровень подготовки Сталинских соколов, не забыв и про Мальцевских бойцов, что так грамотно оцепили периметр вокруг самолёта. Который, кстати, не загорелся только потому, что бензин весь, до последней капли, сжёг гораздо раньше. И про чёткую работу персонала «четырёхсотого», конечно, упомянул.

— Военврач третьего ранга Николин доклад закончил.

Андрей Ильич молча налил себе ещё чаю. Движения его были медленными, будто сонными. Он поднял чашку, отпил, прикрыл глаза. Поставил чашку на блюдце — опять без единого звука. Вздохнул.

— Второго.

— Что «второго»? — не понял я. Сегодня же, вроде, третье? Или уже четвёртое?

— Второго ранга, — так же тяжело вздохнул Березин, повернув голову и глянув искоса на портрет на стене. — Приказ уже есть. Поздравляю, товарищ военврач второго ранга. И на-ка вот…

Он наклонился и открыл потёртый портфель, сиротливо лежавший у ножки дивана. Я в который раз поразился многогранности товарища Деда. Такого на улице встретишь — нипочём не подумаешь, что волкодав. Старичок обычный, благообразный вполне, при пальто и калошах, в шапке «пирожком», как у Керенского на старых фото. Портфель ещё этот сиротский. Инженер на пенсии, учитель или счетовод из жилконторы. Пока в глаза ему не глянешь.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР, — произнёс он, — военврач второго ранга Николин Иван Николаевич и военврач третьего ранга Николина Оксана Павловна награждаются медалями «За боевые заслуги» и «За отвагу».

Березин говорил вполне по-Левитановски: торжественно, размеренно, чётко. Но смысл до меня доходил медленно.

Я завороженно смотрел на то, как покрытые морщинами, шрамами и пигментными пятнами руки поочерёдно извлекали из дурацкого вытертого портфеля награды, петлицы, удостоверения к медалям. Вот «За боевые заслуги», серебристая, на красной колодке. Вот — «За отвагу», которую носили с гордостью даже генералы. Вот — петлицы с двумя прямоугольниками-«шпалами», новенькие.

— Я «Красную звезду» тебе просил, — глухо проговорил Березин, и в его голосе мне послышалась досада. — Там сказали: позже.

— Это… Служу Советскому Союзу, — едва выговорил я.

— Ещё как, Ваня, ещё как, — кивнул он. Положил, видя, что я рук за медалями не протягиваю, всё на стол — аккуратно, рядком, как инструменты перед операцией. Сел обратно на диван и продолжил уже совсем другим тоном, будничным, каким не репродукторы со столбов, а живые люди между собой разговаривают.

— Мы с Ершаковым, с Филиппом Афанасьевичем, с восемнадцатого года знакомы. В двадцатом на Латвийском фронте вместе были. Он командир очень хороший, Ваня. Не каждому после того, как одну армию потерял, Родина другую доверяет. Ему вот доверила.

Я молчал. То, что сероглазый оказался командармом, уложить в голове отчаялся ещё там, на Лесной, у разбитого самолёта. Решив, что для меня, как для врача, он всё равно был просто раненым, которого надо было спасти.

— С Семено́вским Федей… Фёдором Алексеевичем — поправился он, — в двадцать пятом мы познакомились, в Средней Азии. Жарко там было. Бухара, Хива…

Он вряд ли говорил о погоде в тех годах и в тех краях. Известные в моём времени дынями, пловом, бухарскими евреями и трудолюбивыми узбеками, в начале века они были местами, где горнило революции превращалось в адово пекло. Басмачи, английские шпионы, белые отряды, недобитые эмиры — всё кипело под белым солнцем Туркестана.

— Это сейчас он член Военного совета, корпусной комиссар, а тогда-то — батальонным политруком был.

Кем был тогда, в ту пору и в тех краях, сам товарищ майор госбезопасности, я как-то спрашивать не стал. То, что вместо одного генерала мы выдернули из-под носа у фашистов сразу двоих, тоже в голову не лезло. Там и один-то никак улечься не мог.

— Про «Красное звезду»-то я не просто так сказал, — помолчав, продолжил он. — Есть мнение, что опыт твой передовой неоценимую помощь и поддержку Красной Армии окажет, да и всему советскому народу.

Я напрягся. В фильмах и книгах, особенно поздних, конца двадцатого-начала двадцать первого веков, после таких посулов всегда шло что-нибудь, с реальностью совместимое слабо. Да и с жизнью, порой. Хотя, у ранних классиков тоже встречалось. «Привези-ка ты мне, батюшка, цветочек аленький…».

— Начинают формироваться группы, отбор строгий, как у лётчиков, — о как, у нас бы сказали: «как в космонавты». — Партия и правительство пока не определились с местом и прочими деталями. Но ты на всякий случай тут это… не обрастал бы…

По лицу Деда было непонятно, на самом деле ему было неприятно говорить мне это, или он снова играл роль «доброго друга» из НКВД. Но если и играл — то виртуозно. Я так не умел точно, и не пробовал даже никогда. И моё отношение к тому, что всё это придётся оставить, наверняка читалось крупными буквами. Супружеское ложе, светильники, верблюжьи одеяла… Даже чёртов четвероногий гроб Харьковского тракторного завода вдруг сделался мил и дорог, как родной. Как всё-таки быстро человек привыкает к хорошему…

— Открой форточку, что ли? — вдруг попросил Березин. — Душно.

Житейская просьба волкодава, сказанная мирным, почти стариковским голосом, дошла до меня тоже не с первого раза. Хорошо, что до окна удалось с первого дойти на деревянных ногах. Повернул и поднял шпингалет, потянул внутреннюю створку на себя, наружную толкнул осторожно на улицу. Холодный ноябрьский воздух ворвался в комнату, пахнущий морозцем и угольным дымом. Госпиталь, в отличие от нового дома, стоял ближе к «частному сектору», там чаще дымком печным тянуло, дровяным, он как-то приятнее.

— Садись давай, — махнул на стул Березин. — Это не все новости-то.

Я упал на сиденье, как дрессированный.

— Задумка твоя про артподготовку Ершакову очень по душе пришлась, — продолжал Дед. — Его как ваша Серафима Николаевна со Славой Коркуновым обработали, и как палату ему определили отдельную, с телефоном, так он сразу всех в ружьё поднял. Говорю же, мировой командир…

Он отпил чаю. Я не стал. Не было уверенности, что не обольюсь. Так и сидел, затаив дыхание, боясь спугнуть.

— Утром радировали. Группа Юры Борзунова вышла из окружения. Капитан-то он, конечно, такой же, как я — Матильда Кшесинская, прости господи, — Дед снова покосился на портрет Сталина, на этот раз почти виновато. — Но дело своё знает крепко, ещё с Гражданской.

Я не дышал.

— Почти двести душ выбралось, Ваня. С оружием, со знамёнами, с ранеными. И Губерман твой с ними.

Воздух ворвался в лёгкие аж со свистом.

— Ранен? — только и спросил я.

— Контужен, говорят, легко, — поморщился Березин. — Но орёл, конечно. Сам идёт, от помощи отказывается. Говорят, вытащил на себе двоих из тех, кого успел прооперировать после вашего отлёта. Перевязки, транспортировка — они там с Юркой развернулись от души.

— Ну, да это бывает так, — продолжил он после долгой паузы. — Когда понимает человек, что со смертушкой своей разминулся, «едва соприкоснувшись рукавами», как Мариночка писала, добрая ей память…

Нет, с такими собеседниками точно задохнуться можно. Вместо ожидаемых цитат из Маркса или Владимира Ильича — Марина Цветаева. Кто следующий, Рабиндранат Тагор? Джавахарлал Неру?

— В общем, сладили дело, сладили. Так что ты ни себя, ни меня, ни командарма не кори. Сняли грех с души. Хоть один — но сняли, — он вздохнул. Алмазной крепости человек, дышать может.

За окном раздался переливчатый хулиганский свист. Я смотрел на Андрея Ильича не моргая и поэтому заметил, как странно, по-волчьи, шевельнулись его уши.

— Так, засиделся я у тебя, Ваня! — он вдруг засобирался. Вроде бы и неспешно, но довольно энергично: допил чай махом, поставил чашку, поднялся, застёгивая пиджак. — Благодарствую за угощение, но пора. Дела, сам понимаешь. Давайте, отдыхайте, сил набирайтесь. Питаться регулярно не забывайте, главное, а то ж дело молодое…

Товарищ Дед лукаво подмигнул мне правым глазом. Я в ответ хлопнул обоими, медленно, как филин или лемур в зоопарке.

— Да отомри ты уже, товарищ военврач второго ранга! — велел он.

Я смог только ещё дважды моргнуть. Речь отказывалась возвращаться, как после инсульта. В голове была звенящая пустота, как после нокаутирующего удара. Новости были из того же разряда: друг, которого я оставил в окружении, жив. Почти двести человек, которых я даже не знал, вышли к своим. Моя дурацкая идея про артподготовку, которую я выдал экспромтом у разбитого самолёта, сработала.

— Это… — Березин вдруг замер на полпути к двери. — Свои старые петлицы Оксаночке отдай, ладно? Не нашлось нужных-то. Она тебе новые пришьёт, а сама в твоих, геройских, пощеголяет пускай. Хотя что-то думается мне, недолго вам со «шпалами»-то ходить. Того и гляди до «ромбов» дослужитесь. Не надо только опять про «Служу Советскому Союзу» мне!

Тут я уже ртом хлопнул, закрывая, потому что именно это и хотел сказать.

— Ах ты, голова-то садовая! — Дед шлёпнул себя по лбу. — Держи-ка вот, забыл совсем!

И товарищ майор госбезопасности снова поразил меня уровнем подготовки, потому что из пальто, что он повесил на вешалку в прихожей, появились поочерёдно: букет белых хризантем, бутылка шампанского, завёрнутая в папиросную бумагу, и ещё одна — с коньяком. Какие там, к чёртовой матери, Акопяны, Кио и Копперфильды со своими скучными фокусами, куда им до советского НКВД!

— Всё, давай, привет! — он крепко пожал мне руку и сам захлопнул за собой дверь.

— Вань, ты чего? — она открылась перед так и стоявшим в прихожей мной через две или три минуты, явив на пороге румяную с морозца молодую жену. И Колю Чарного, увешанного сумками, как старуха-мешочница.

— Это тебе, — сказал я, вручая ей букет и шампанское. — А это — тебе. Проходите.

Бутылку коньяка, не найдя способа лучше, сунул в одну из Колиных сумок и развернулся вполоборота в сторону кухни.

— Ты заболел, что ли? — с тревогой спросила Окся, стягивая спешно сапог, скинув шинель прямо под ноги оторопевшему санитарно-грузовому казаку.

— Ванька Губерман живой! — отозвался я. И наконец-то вздохнул полной грудью.

— Живой⁈ — переспросила она шёпотом. Словно боялась, что если скажет громче — всё окажется неправдой.

— Да.

Она не заплакала, не закричала, не бросилась мне на шею. Просто стояла посреди прихожей в одном сапоге, потому что второй так и не успела снять, и смотрела на меня глазами, полными слёз.

— Вышли они, говорят. Если повезёт — вернётся к нам Иван Израилевич. Может, и ещё куда отправят, в тыл или в Москву. Он давно хотел в Москву, — сказал я.

— Откуда… — начал было Коля. Он отцеплял от посиневших пережатых пальцев ручки-петли сумок, а те никак не хотели отцепляться.

— Андрей Ильич рассказал. Заходил давеча с подарками и новостями. Цветы от него, кстати.

— Ну-ка, — Оксана наконец совладала и с собой, и со вторым сапогом. — Все — на кухню. Расскажешь подробно ещё раз, за столом. Ну что ты за человек-то такой, Николин⁈ Такие новости вываливаешь в прихожей, как мешком из-за угла, твою-то…

Она махнула рукой, не договорив.

Мы прошли на кухню.

— Садись, Коль, — сказал я замеревшему в дверях Чарному. — Чего столпился?

— А я это… — он замялся. — Я ж только помочь. У нас тоже… Лида там… Она просила зайти, если новости какие.

— Так она дома? Ну-ка беги, зови сюда! В четыре-то руки мы вам живо «сонату до мажор» исполним! — командно велела товарищ жена.

И он рванул к себе прямо в портянках, благо — жил на той же лестничной площадке. А я подумал о том, что неплохо было бы тапочки завести. И что Окся и впрямь сильно переволновалась. Трудно сходу придумать ситуацию, в которой сирота из рабочей семьи вот так к месту вспомнит про сонату Моцарта для фортепиано, которую действительно играли в четыре руки.

Лида пришла, переваливаясь и косолапя по-медвежьи. То, как оберегал её Коля, смотрелось трогательно: он даже ладонь на край стола положил, когда та садилась, чтоб животом не задела.

— Привет, Лид! Сможешь хлеба и сала порезать? — спросила Оксана, толкая меня к раковине с картошкой и выдавая нож.

— Смогу, — робко ответила Чарная. И перед ней тут же образовалась буханка ржаного и приличный, не на полкило ли, шмат сала.

Насчёт «до мажора» ничего не скажу, но что-то очень похожее на ужин «под чарочку», как говорил один знакомый травматолог, нарисовалось вполне оперативно. Да и рук-то оказалось аж восемь — Колю запрягли чистить и резать лук, сказав, что он как есть самый геройский казак из присутствовавших.

У нас были рюмки, у Лиды — стакан, куда заботливый муж подливал ей из кувшина воды, в которой Оксана развела земляничного варенья. Кувшин пах летней лесной поляной. Глаза за столом сверкали утренней зарёй.

— К новостям, — я развёл руками. — Ваня жив. Группа вышла. Товарищ Березин лично посетил, рассказал.

— Слава богу, — выдохнули наши жёны хором. А я только головой качнул, давая понять Коле, что для комсомольской максимы «Бога нет!» сейчас вообще не время и не место.

— Продолжаем сводку. Сейчас, минуту. Не спим, кушаем, выпиваем! — с этими словами я вышел в гостиную.

А когда вернулся, Оксана с тревогой посмотрела на шинель, которую я держал в руках. Мою шинель.

— Куда? — спросила она тихо.

— Не дождёшься, — успокоил я, садясь за стол. — После ужина отпори петлицы, пожалуйста. И на свою пришей. Свои сдай завхозу.

— Какому? — переспросила она, глядя на меня непонимающе. На лице сержанта Чарного начала расцветать улыбка.

— Непринципиально, — отмахнулся я. — Или, вон, Коле отдай, он разберётся.

— А ты как же без… — улыбаться начала и Лида, но Окся пока так и не сложила одно с другим.

— А мне новые прислали. Вот, — я аккуратно выложил петлицы с двумя «шпалами». — А это — нам с тобой обоим, жена. Говорили же про одну сатану.

Из нагрудного кармана появились одна за другой и легли на стол четыре медали.

— От Президиума Верховного Совета. «За боевые заслуги» и «За отвагу». Поздравляю, товарищ Николина. Эти — твои.

Окся посмотрела на медали. Потом — на меня. Потом — опять на медали.

— А эти? — только и спросила она.

— А эти мои, не всё ж отдельно взятым Оксанам Палнам-то геройствовать? Иногда и скромные военврачи могут себе позволить.

Она вскочила, едва не опрокинув стул, шагнула ко мне и обняла крепко, до хруста. Я чувствовал, как вздрагивают её плечи.

— Даже не знаю, как теперь Зинаиде Ивановне сообщить… — вздохнул я.

— О чём? — жена отстранилась, вытирая слёзы внутренней стороной запястья.

— Да о подвигах твоих! Как есть помрёт от зависти!

— Ну, это, положим, вряд ли, — рассмеялась она, а за ней и Коля с Лидой. — Некогда ей. У них там с Мухиным такие лямуры с тужурами, что весь «четырёхсотый» на ушах стоит!