Глава 21 · Медовая неделя

Недели отпуска, конечно, не вышло. Да и вообще всё не как у людей получилось, чего уж там. Медовая неделя вместо медового месяца, первый брачный день вместо первой брачной ночи, да и тот слился в памяти в один сплошной, бесконечный, счастливый миг, который я не променял бы ни на что.

Первый раз мы проголодались где-то в районе обеда. Наверное, немногим позднее полудня, если верить внутренним часам, потому что больше никаких не было в квартире, а мои наручные так и стояли. Вернее, лежали на кухне. Не ходили, в общем. Новобрачные азартно подмели холодильник. В эмалированных лоточках, укрытых марлей, очень кстати обнаружились салаты, видимо те, что остались с новоселья и которым заботливая и домовитая Зинаида не могла позволить пропасть. Оливье — не оливье, но что-то очень похожее на него, сытное, с картошкой, морковью, яйцами и зелёным горошком, только заправленное не майонезом, а сметаной. И ещё один, бодряще-витаминный, из квашеной капусты с клюквой и яблоками. Мы съели всё до крошки, сидя на кухне в одних одеялах, накинутых на плечи, и глядя друг на друга с той беспощадной нежностью, какая бывает только после долгой разлуки. Допили шампанское.

Второй раз проголодались около пяти. Или шести — сумерки за окнами лежали плотные, почти что ночные, хотя времени, вроде бы, прошло не очень много. Ориентироваться приходилось исключительно по собственному желудку и по тому, как менялось освещение за плотными шторами светомаскировки. Сообразил на плитке жареной картошечки на сале. Сало шкворчало, стреляло раскалёнными брызгами, как недавние зенитки, и Оксана, сидевшая на стуле, поджав под себя ноги, смеялась, когда я, матерясь сквозь зубы, уворачивался от очередного залпа, как наш геройски погибший «пятый санитарный разведчик». Хотя, может, ещё восстановят? А потом мы ели — прямо со сковородки, обжигаясь, дуя на ломтики картошки, хрустя корочкой. Смотреть за тем, как молодая жена уминает за обе щеки, с шумом втягивая воздух, не успевшую остыть картошку, было неожиданно потрясающе приятно.

Третий раз проголодались к девяти. Или к одиннадцати — кто ж считал-то? Под подоконником, в том «встроенном» холодильнике, который в моём времени называли «хрущёвским», обнаружились консервы. Тушёнка с чёрным хлебом, сгущёнка — с белым, залетали на ура. Да под ароматный крепкий чай, сделанный по рецепту из бородатого анекдота: «евреи, не жалейте заварки!». А ещё там, под окном, нашлись две бутылки красного вина. Я даже не стал смотреть ажурную этикетку — просто откупорил первую и разлил по фужерам. Мы пили, заедали бутербродами, и это было самое вкусное вино в моей жизни.

— Это ж надо было нарваться на такого честного мужика, — не открывая глаз, промурлыкала Окся.

Её голова лежала на моём животе, волосы разметались по одеялу, и в отличие от неё я глаз не закрывал. Не мог налюбоваться.

Кровать нам сделали — или нашли, кто их разберёт, — великолепную. В моём времени такие называли гадким словом, здесь же их торжественно именовали супружеским ложем. И это было правильно. Потому что «автодромы» или там «скалодромы» — это про спорт, а «супружеское ложе» — про жизнь.

— А чего не так-то? — уточнил я, перебирая её волосы.

— Да нет, всё так, — она потянулась, выгнув спину. Лежать смирно, сложа руки, сразу стало заметно сложнее. — Обещал жениться — женился. Обещал, что проголодаюсь неоднократно — и тут не обманул. Обещал, что всё будет хорошо, — и это, кажется, тоже сбылось. По крайней мере, пока.

— А что, надо было обмануть? — смотреть на неё становилось невыносимо.

— Ты давай даже пробовать шутить не будешь, муж, а? — не открывая глаз, она подняла левую бровь. И стала от этого ещё красивее

— Ладно-ладно, — покладисто согласился я. — Помню. За шутки-розыгрыши ты в нашей семье будешь сама отвечать. И за дефицитные товары… включая нижнее бельё.

Я покосился на люстру. Оксана открыла глаза, проследила за моим взглядом, и её брови поползли вверх, сразу обе. Там, зацепившись за хрустальную подвеску, висел предмет дамского гардероба. Вероятно, остро дефицитный.

— А я — так, и без шуток перебьюсь. Тем более ноша-то какая на мне, — притворно вздохнул я.

— Какая ещё ноша? Я, что ли? Тяжело, неудобно лежу? — вскинулась было Оксана, приподнимаясь на локте.

— Отлично ты лежишь. Не про тебя речь.

— А про что?

— Хозяйство, — печально ответил я.

— А с ним-то что? — серые озёра её глаз смотрели на меня непонимающе.

Я с фальшивой грустью качнул головой вперёд. Лёжа на высокой подушке, проделать это было не очень удобно, но она поняла. Проследила за направлением. И уставилась туда же, куда и я.

— Ого… — выдохнула Оксана. — Да уж, хозяйство… Тяжела ноша, велика-а-а…

В её голосе явно прореза́лся вполне предметный интерес.

— Я бы сказала, «неподъёмная», но так нагло врать не обучена, — она перевела взгляд на меня, и я увидел в её глазах пляшущих чертенят.

В общем, до того, как стало светать, удалось проголодаться ещё. Несколько раз. И каждый раз находилось что-то удачное и хорошее, даже в ноябре сорок первого, посреди войны, несмотря ни на что.

Толстые стены нашего дома не пропускали ни звука — вот уж правда, умели раньше строить. Ни единого хлопка дверей, ни единого голоса или шага соседей. Тяжёлые портьеры светомаскировки были пригнаны так плотно, что позволяли включать свет в любое время суток, не опасаясь того, что на огни прилетят не ночные мотыльки, а фашистские стервятники. Даже тёплые одеяла верблюжьей шерсти, колючие, но невероятно уютные, на которых так удобно было сидеть, откинувшись на витые спинки венских стульев.

— Товарищ! Товарищ! Да, вы! — крикнул я с балкона, перегнувшись через перила.

Внизу, на лавочке у подъезда, сидел боец в шинели без петлиц.

— Да, Иван Николаевич! — отозвался он, поднимая голову. Значит, наверняка был одним из тех кто, по словам Васина, обеспечивал охрану и наблюдение.

— Подскажите, пожалуйста, который час? У меня встали, — я виновато качнул на руке подаренные Березиным часы.

Боец полез в карман, извлёк свои, круглые, на цепочке, отщёлкнул крышку и вдумчиво посмотрел на циферблат.

— Четырнадцать двадцать одна! — доложил он, наконец. И добавил, чуть подумав: — Пополудни.

Видимо, обращение к человеку, стоявшему на балконе третьего этажа в шинели, но без брюк, требовало бо́льшей конкретики и некоторого особого такта.

— Душевно вас благодарю! — кивнул я и нырнул обратно в тепло, плотно притворив балконную дверь.

— Ну что? — заинтересованно спросила Оксана.

Она лежала на животе, поперёк кровати, болтая ногами, согнутыми в коленях, как девчонка на сеновале. Подбородок лежал на сложенных ладонях, локти, упиравшиеся в сбитое в гармошку одеяло, с одной стороны, затрудняли обзор, а с другой — добавляли неожиданной интриги. Неожиданной потому, что я был уверен: никаких секретов там больше не оставалось. Но всё равно какая-то интрига была.

— Двадцать минут третьего. Двадцать две, — ответил я, с трудом отводя взгляд и выставляя на циферблате двадцать три. Привычка была такая — всегда и на любых часах ставить время на две-три минуты вперёд.

— Проспорил, проспорил! — ноги в воздухе замелькали быстрее.

Ну да, не угадал. Я думал, что сейчас полдень, она — что три часа дня. Спорили на то, кто будет мыть посуду. Третий уже раз. И каждый раз чашки, тарелки и сковородка оставались немытыми. Не потому, что мы ленились, а потому, что я ну никак не мог допустить того, чтобы молодая жена просто так простаивала над раковиной. Она же, в свою очередь, проходя мимо, напрочь сбивала мне весь прицел с домоводства.

Помыть посуду удалось, если не врали часы, в седьмом часу вечера. И даже выспаться — впервые за несколько недель. Пусть и не сразу.

Проснулся я первым. На часах была половина шестого утра. На душе — май и именины сердца. Под душой урчал от голода желудок.

Я осторожно выбрался из-под руки не проснувшейся Окси. Она что-то пробормотала и сложила ладошки под щёку. Я на цыпочках вышел из спальни, притворил дверь и отправился на кухню.

Под подоконником нашлись яйца. В настоящем, пусть и четвероногом холодильнике обнаружились пучок зелени и одинокая помидорина. Дольше всего я искал миксер. Открывал все шкафчики, перебрал содержимое ящиков, даже зачем-то заглянул под раковину — и только потом вспомнил, что никакого миксера тут нет и быть не может. А вот эта пружинная хреновина, похожая на расширяющуюся воронку-спираль, в этом времени миксером и была. «Венчик» — подсказала память Вани Николина. Ну, венчик так венчик. Вот проснётся моя подвенечная новобрачная — а тут завтрак. Хорошо же? Разве плохо?

Этому секретному рецепту меня научил один старый травматолог. Они, травматологи, кажется, вообще все не дураки были в плане вкусно и сытно покушать. Но попадались среди них и вовсе уникумы, у которых кулинария была выведена на какой-то особый уровень. Они и про историю блюда расскажут, и про методику приготовления, и сделают, и угостят, и всё это — великолепно, не меняя выражения хмуро-бледного профессионального врачебного красноглазого лица.

Помидорку нужно было пробить в блендере. Которого, понятно, тоже не было. Поэтому я растёр мелко нарезанные куски в эмалированной миске толкушкой, похожей на деревянную гранату на длинной ручке. Ну, за неимением гербовой, как говорится… Снял со сковородки румяные шкварочки, бросил зашкворчавший тут же лук, нашинкованный полукольцами. Пока он доходил до требуемого карамельного цвета — взбил этим самым венчиком яйца с помидорной массой. Получилось почти так же, как с блендером и миксером. Только без них, своими руками. Разбаловалось человечество в двадцать первом веке, разленилось.

Омлет вышел на загляденье. Пышный, румяный, с золотистой корочкой по краям, наверняка вкусный. Но пробовать без жены, конечно, не стал.

— Да тихо ты, гроб четвероногий! — в который уже раз обратился я к холодильнику.

Тот и впрямь издавал звуки, каких от бытовой техники не ожидаешь. У деда в деревне стоял старый «ЗиЛ» — так вот он себе такого не позволял, хотя и дрожал иногда, едва не подпрыгивая, и порыкивал временами, будто живой. Этот же, тракторозаводской, при работе издавал целую гамму звуков: от низкого, утробного урчания до изводящего гудения рассерженного шершня. Сразу было видно, что делали его на тракторном заводе.

За этими шумами я едва не пропустил, как приоткрылась дверь и в кухню вошла Оксана в одеяле. Волосы растрёпаны, глаза заспанные, но уже живые, любопытные.

— Собаку, разве, завести? Или попугая? — потягиваясь и зевая, спросила она.

— Зачем? — удивился я, накладывая омлет на тарелки. Хотя можно было бы и со сковородки есть — тут пока не было привычки покрывать посуду хрупким тонким антипригарным слоем, который от контакта со столовыми приборами быстро приходил в полную негодность, и нужно было покупать новую сковороду. Эти сковородки были вечными. У меня там, в будущем, была такая — ещё дедовская, лет полтораста ей было. А износу не было.

— Да чтоб ты с холодильниками не трепался вслух, — она улыбнулась. — Нет, я всё понимаю: стресс, усталость, а потом счастья неземного привалило в лице меня — тут грех не спятить. Но ты уж как-нибудь держись, товарищ военврач третьего ранга.

— Да, тут уж, на таком-то контрасте, сам бог велел повредиться рассудком, — согласился я, подавая ей вилку и подвигая ближе солонку. Я не знал пока, сколько соли она любит.

Стальная военфельдшер отделила вилкой кусочек омлета. Поднесла к глазам, придирчиво осмотрела румяную корочку снизу. Покачала головой — будто расстроилась, что придраться было не к чему, — и отправила омлет в рот. И закрыла глаза, придав лицу то самое, такое знакомое выражение блаженства, что у меня аппетит едва не пропал. Или не сменился один на другой.

— Гад ты, Николин! — проворчала она, открывая глаза и потянувшись за вторым куском.

— Сейчас-то чего? — удивился я.

— Теперь пока не научусь такое же чудо готовить — спать не смогу! Такого даже наша ёксель-моксель не умеет! А говорил, женат не был, — она подозрительно сощурилась. Точь-в-точь как Ленин на портрете. Только у Ленина прищур был мудрый, а у Оксаны — опасный.

— Не был, правда. Мужики умеют готовить. Просто некоторые притворяются, чтоб на жён со спины у плиты смотреть почаще. Только не рассказывай никому — это страшный мужской секрет!

— Не расскажу, — пообещала она. — Но рецепт ты мне продашь!

— Подарю, — улыбнулся я.

— Щедрый какой, ты глянь-ка. А чего ещё подаришь? — глаза её искрились. В них снова начинали плясать кадриль знакомые чёртики.

— Да чего хочешь, — пожал плечами я. — А то, может, это?..

Я покосился на дверь.

— Это — не обсуждается даже, — она помотала головой. — Но позже. Я и так первый раз за два дня до кухни сама дошла.

Ну да, не обманула Зина. До этого я и впрямь приносил Оксану на кухню на руках и усаживал на стул.

— Давай-ка так, муж дорогой, — она отставила пустую тарелку и потянулась за чашкой. — Я сейчас дойду до рынка, а то мы тут подмели запасы капитально. А ты найдёшь же, чем заняться без меня?

— Найду, — пообещал я. — Скучать буду безмерно, конечно же. Но придётся как-то потерпеть. Копя пролетарский запал.

Я почти вовремя исправился. Почти — потому что её левая бровь всё равно подпрыгнула. Но на этот раз без угрозы, скорее, с весёлым предостережением.

— Кто запал? И куда? — рассмеялась она.

— Придёшь — расскажу. И покажу даже, — уверенно сказал я. — Мне пока надо несколько писем написать. Для товарищей с улицы Энгельса. Так что нервного напряжения потрачу массу: по тебе скучать, этим писать…

— Ты, главное, дождись меня, родной. И никуда не уходи, не уезжай и не улетай.

— Не-не-не, — я замахал руками. — Летать я вообще больше никогда не буду. У меня «синдром Мухина» теперь: я как самолёт вижу — сразу помирать начинаю. Так что максимум — до рынка. И то пешком.

— Вот и славно, — она встала, поцеловала меня в лоб и ушла одеваться.

А я принялся за посуду.

Через несколько минут после того, как за Оксаной закрылась входная дверь, а я перемыл тарелки и разложил на столе в гостиной бумагу, перо и чернильницу, готовясь наконец-то написать те самые письма, о которых говорил жене, раздался звонок.

Повезло, что я ещё не успел макнуть ручку в чернильницу — точно бы клякс наставил. Звук был резким, пронзительным, совершенно неожиданным в тишине пустой квартиры. Подумав, пошёл обратно к двери. Звонило тут всё примерно одинаково, что телефоны, что школьные звонки, что дверные, что трамвайные, наверное, но звук шёл из прихожей. На пороге обнаружился Березин.

— Здравствуй, Ваня. Пустишь? — спросил он.

По голосу и виду было ясно, что товарищ Дед был не в лучшей форме и не в лучшем настроении, но по-прежнему смертельно опасен.

— Здравствуйте, Андрей Ильич, конечно, проходите, — я отступил в сторону, резонно предположив, что не настолько тронулся, чтобы закрывать двери перед носом майора госбезопасности. — Прошу в гостиную.

Он стянул в прихожей неожиданные калоши, оставив их в калошной стойке, которую я, откровенно говоря, и не приметил раньше, и прошёл в комнату уверенно, так, будто это я был у него в гостях, а не наоборот.

— Стишатами балуешься? — кивнул он на стол с листами бумаги и чернильницей, усаживаясь на диван, под портретом товарища Сталина.

Я за это время успел зайти на кухню и прихватить кружку и чайник, ещё горячий. Заварочник тоже стоял на столе, рядом с бумагами, как и моя чашка. Если уж выдался шанс готовить документы под чай, а не под звуки обстрела, госпитальную суету и стоны раненых — грех не воспользоваться.

— Упаси бог, — покачал я головой, ставя посуду на журнальный столик у дивана. Запоздало подумав, что не самую лучшую фразу выбрал для разговора с НКВД. — По заданию зам наркомздрава, товарища Миловидова, делюсь соображениями касательно организации военной хирургии в Красной Армии.

— Это хорошо, — непонятно, что или кого именно похвалил Дед — не то меня, не то чай, отхлебнув которого, прикрыл глаза, не то Сергея Ивановича, за то, что тот так прозорливо велел мне поделиться мыслями с народным комиссариатом здравоохранения.

Я не ответил. Развернул стул от стола и сел на него, глядя на гостя с ожиданием. Понимая, что за таким визитом могло следовать что угодно, от возвращения в госпиталь, до отправки в Москву в опломбированном вагоне. Или очередного полёта с Мухиным. На каком-нибудь шестом по счёту разведчике.

Березин не спешил. Глаза под седыми бровями смотрели на меня пристально, как в тот раз, когда в кабинете Митряшова он считывал мельчайшие движения мимических мышц, контролировал размер зрачков, ещё по каким-то, одному ему ведомым условиям оценивал состояние собеседника. Или допрашиваемого. Но вопросов пока не было.

Зато потом пошли ответы.