Глава 20 · Только снится

Лесная улица города Тамбова хохотала. Над домами вставало медленно, будто нехотя, блёклое осеннее Солнце. Вот уже как шесть с половиной часов шёл ноябрь, последний осенний месяц первого года войны.

А я смотрел на них, на живых и здоровых, смеявшихся до слёз над беседой Жени и Зины. И думал о том, что унёс «пятый сантарный разведчик» пятерых, принёс шестерых, но это был случай, когда простая математика не работала. Даже высшая, наверное, не справилась бы. Потому что слишком уж острым, слишком личным выходило это странное неравенство. Плюс два раненых для «четырёхсотого». Минус один Ваня Губерман.

Рычание мотора и надрывные гудки клаксона подсказали, что от железнодорожной станции по Товарной улице к нам кто-то очень спешил. То, как быстро поменяли расстановку ребята Мальцева и он сам, подсказало, что они были не в курсе того, кто именно. Но зато были готовы встретить кого угодно во всеоружии — у каждого в руках появился ППД-40. А я до этой поры и не обращал внимания, что ремни через плечо были у каждого, значит, и за спинами их на тех ремнях что-то должно было найтись. Вот и нашлось.

Чёрная Эмка вылетела, уйдя в занос, из-за угла, свернув на приличной скорости с Петропавловской на Лесную. Судя по лицу водителя, он многое ожидал тут увидеть, но только не самолёт. Но машина, почти не замедлив движения, вышла из заноса и рванула к финишу, к нам. Остановившись красиво, как в кино, с полуоборотом, так, чтобы перекрыть улицу. Хотя «пятый разведчик» вряд ли планировал прорываться вперёд.

Открылась задняя правая дверь, и оттуда привычным уже быстрым и пружинистым шагом, едва ли не бегом, вышел товарищ Дед. С переднего пассажирского места выскочил Васин, двигаясь с ним рядом. Мальцевские опускали оружие только после того, как лично узнавали каждого.

Березин обошёл крыло, вернее, то, что от него осталось, походя кивнул нам с Оксаной, мазнул взглядом по окровавленной морде Мухина и остановился у носилок с сероглазым, которые держали два бойца. Они остановились моментально, хотя команд Андрей Ильич никаких не отдавал.

— Товарищ командарм, поздравляю с прибытием в Тамбов, — обратился к лежавшему он.

Если б носилки держал я — точно уронил бы. Но мальцевские явно были покрепче, хотя передний и обернулся через плечо, пытаясь ещё раз взглянуть на раненого, который оказался не простым. Очень не простым.

— Здорово, Андрей Ильич, — хрипло ответил тот. — Спасибо. И за поздравления, и за то, что есть, кого поздравлять. И кого благодарить. Твои орлы?

Он кивнул на замерших у борта нас с Оксаной и Зину с Женей. Лётчик, услышав слово «командарм» вытянулся, щелкнув каблуками, одёрнул своё пальто и вытаращился на начальство, моментально приняв вид парадно-строевой. И лихо-придурковатый. Товарищ Плетнёва едва не спутала ему все карты, потому что тоже встала по стойке «смирно», выпрямив спину и разведя плечи. Бедный Мухин едва глаза не вывихнул, пытаясь одновременно есть ими и начальство, и богатые природные данные завпищеблоком. Я её оперировал после того ранения, поэтому точно знал, о чём говорил.

— Мои, Филипп Афанасьевич, — кивнул Березин. — Как долетел?

— Погано, — криво ухмыльнулся сероглазый. На жёстком лице этого сурового мужика возрастом где-то к полтиннику, с крупным носом и бровями, на которых было несколько криво заросших старых рассечений, улыбка смотрелась странновато. Она его одновременно как-то и красила, и делала опаснее. — Ветер был встречный. Свинцовый, сильный. Никак не хотел отпускать фашист.

— Гостеприимные какие, — отзеркалил злую усмешку Андрей Ильич.

— И не говори. На чужой земле как у себя дома хозяйничают. Но пора и честь знать, — в глазах командарма отразилось обещание близкой смерти. Не его собственной, а вражеской.

— Верно. А как вышло у вас обоим-то вернуться? — спросил Дед.

Я в это время показывал жестами, что носилки с темноволосым, потерявшим сознание, нужно быстро нести в госпиталь. Мальцевские посмотрели на Березина. Тот кивнул, качнув ладонью — и брюнет полетел в операционную.

— Врача одного, молчаливого самого, там оставили, — ответил сероглазый. Будто нехотя. Ахнула Зина.

— Товарищ командарм, разрешите обратиться к товарищу майору госбезопасности? — я шагнул вперёд, чувствуя, как скользнули пальцы Оксаны по рукаву шинели.

— Говори, — перевёл взгляд на меня он. Я специально встал поближе, так, чтобы ему не пришлось коситься и поворачивать голову.

— Товарищ Березин. Прошу рассмотреть возможность эвакуации военврача третьего ранга Губермана. Если таковой не будет — отработать артиллерией по периметру квадрата, коридором, чтобы дать им возможность выйти самим. От точки посадки порядка пяти километров к западу. Там полсотни бойцов, среди них много раненых.

Слышно было, как скрипели, затихая, сапоги тех, кто уносил темноволосого. И зубы сероглазого. И как гулко сглотнул Мухин.

— Думаешь, мы с Андреем Ильичом друзей не теряли? И бойцов, и полусотнями, и сотнями? — со злой горечью ответил вместо Деда командарм.

— Никак нет, Филипп Афанасьевич, не думаю. Выполняю обещание, данное боевому товарищу, оставшемуся… там, — твёрдо ответил я. Не став говорить о том, что Ваня и так поменял свою жизнь на чью-то из них двоих.

— Интересный у тебя доктор, Андрей Ильич, — помолчав, заметил он.

— Если б ты только знал, насколько, — хмуро покосился на меня Дед. — Когда тебя в отдельную палату определят, расскажу. Твоё, Ваня, пожелание я принял.

— Служу Советскому Союзу! — явно «не в кассу», но решительно ответил я, делая шаг назад.

— Все б так служили… — будто себе под нос пробурчал Березин. — Так, слушай мой боевой приказ! Военврачу третьего ранга Николину доложиться о возвращении со специального задания НКВД начальнику госпиталя. Получить замечания. И отбыть с молодой женой на квартиру к едрене матери. И чтоб неделю духу вашего не было в госпитале!

Под конец он перешёл на рублено-отрывистый, привычный командный рык.

— Есть отбыть на неделю к едрене матери! — Окся вскочила, встав рядом со мной. Такой счастливой я её, кажется, с самого новоселья не видел. Которое было только вчера вечером, а казалось, что две жизни назад.

Николай Сергеевич замечаний нам выдавать не стал. Он встретил нас на крыльце, крепко, по-отцовски обнял меня, бережно и как любимую дочь — Оксану.

— Серафима взяла пневмоторакс, там всё в порядке будет. Тимофеев жив-здоров, Калинин пришёл в себя. Он пиявок боится, оказывается, — главврач проводил нас до лавочки под клёном, усадил и начал отчитываться. Вероятно, решив даже на порог госпиталя нас не пускать, чтоб мы не принялись опять самозабвенно работать. Мимо как раз проносили командарма. Он глянул мельком на нас и, кажется, улыбнулся. С противоположной стороны носилок шагал Березин, что-то негромко говоря на ухо склонившемуся к нему Васину.

— Козырев продолжает злостно нарушать режим. Ненашевские ещё троим ноги сделали за ночь, под утро принесли. Танюша уже почти может яблоко в руке удержать…

На душе теплело.

— Николай Сергеевич, возьмите, пожалуйста, — я достал из-за пазухи и протянул ему листочек. Тот, который привёз обратно вместо штатного госпитального хирурга. Прерывисто вздохнула Оксана.

— Вот оно как… — прочитав, убрал бумагу Покровский. На лице его острее проступили горькие усталые морщины, сразу состарив.

— Нельзя было иначе, — кивнул я. Вздрогнув, когда Оксана взяла меня за руку, переплетая пальцы. Её ладонь была тёплой.

— Ясно. Война, — он глубоко вздохнул, задержав дыхание, будто заталкивая внутрь рвавшиеся ругательства или стон. — Всё, Николины, шуруйте домой, не задерживаю вас! И чтоб неделю вас тут не видел!

— Есть шуровать домой, товарищ военврач второго ранга! — подскочила жена, потянув за собой и меня.

Мы пожали руки и разошлись. Он, чуть ссутулившись, пошёл обратно, руководить «четырёхсотым». Мы — домой. Но не дошли.

— Иван Николаич! Карета подана! — возле Эмки за воротами стоял Васин.

— Да тут идти-то? — удивился я.

— Приказ имею, — весомо пояснил старший лейтенант госбезопасности.

Мы спорить не стали. Я открыл заднюю дверцу, помогая устроиться жене, обошёл машину и уселся сам. Вспоминая, как две жизни назад мы влетали в такую же, если не в эту же самую машину с разбегу. Втроём. Тогда ещё втроём.

— Там между вами, товарищи Николины, папочка лежит, — усевшись на переднее пассажирское, сказал Васин.— Распишитесь, где галочки. Трогай потихоньку, Саш.

Сашей оказался лейтенант Паньков.

— А вас как зовут, товарищ Васин? А то как-то всё… — развести руками в тесноте заднего сиденья особо не получилось.

— Василием. И на «ты» лучше, — разрешил он. — Василий Васильич Васин я. У нас в роду всех старших Ванями зовут, потом идут Васи, Пети, Саши, Лёши. Прабабка-покойница, говорят, до Серёжи даже добралась.

Неожиданно. Госбезопасность с человеческим лицом?

В папке вполне ожидаемо были расписки об ответственности за разглашение военных тайн. Окся смотрела на перьевую авторучку.

— Чего замерла-то, Оксь? — спросил я жену. — Она так же пишет, как перо, там внутри чернила есть.

— Да знаю я, — поморщилась она.

— А чего тогда?

— Забыла, как расписывалась в тот раз, у Покровского… Не запомнила, — как-то виновато пояснила стальная Оксана Пална.

— Вась, если она просто фамилию напишет — примите? — спросил я у старлея.

— Да пусть хоть крестик ставит, — отмахнулся он.

— Хватит, наставили уже, — вздохнула она. И вывела изящно: «Николина О. П.».

— Авторучку себе оставьте, — щедро разрешил Васин, принимая папку с расписками. — Дома потренируетесь подписи ставить. Фамилия-то новая, понятное дело.

— Мы найдём, чем дома заняться, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — всегдашним язвительным тоном отозвалась она, ёрзнув по дивану ближе ко мне и положив на плечо голову.

Вася закашлялся, Саша одобрительно хмыкнул.

— Это… Ну да, учить вас, что ли, — быстро собрался обратно чекист. — Инструктаж тогда. Устный.

Это он добавил, когда Окся спешно вытащила ручку и приняла вид примерной школьницы.

— Дом по периметру под охраной и наблюдением. Выходить на улицу лишний раз не рекомендуется. Хотя, вы, наверное… кхм. Да… Продукты на кухне, уголь для колонки в ящике. Холодильник поставили…

— Холодильник⁈ — она аж в руку мне вцепилась.

— Ага, ХТЗ, сто двадцать литров, новая модель, Харьковский тракторный выпускал до войны, — пояснил он. — По любому вопросу звоните мне, номер прежний. Телефонный аппарат тоже работает, вчера провели.

Оксана смотрела на меня так, как в этом времени смотрели, пожалуй, только на самое высокое руководство страны. Наверное, завидный я жених получался: на отдельной жилплощади, с холодильником и телефоном, персональными. А ещё с повышенным вниманием со стороны НКВД, но у всех, как говорится, свои недостатки.

— Держите ключи. Это от верхнего замка́, это от нижнего, — показал Васин колечко с четырьмя ключами. А я подумал о том, сколько их было всего, и у кого находились остальные. У него-то самого́ — наверняка. — Там лично от меня в холодильнике презент. Это… совет да любовь!

— Спасибо! — хором, как октябрята, ответили мы. Жена продолжала сидеть с круглыми глазами. Я — привычно хмуро.

— Пойдём, Оксь. Отпуск сам себя не отдохнёт, — вернул я её с небес на землю. — Мы постараемся вас по пустякам не отвлекать. Спасибо ещё раз, мужики. И что подвезли — тоже. После полётов с Мухиным ноги что-то не особо ходят.

Мы пожали руки, Саша с Васей понимающе покачали головами, поджав губы. То, во что превратил Сталинский сокол Женя красивый и, главное, целый самолёт, помнили все.

Машина отбыла вдоль Интернациональной. Мы стояли у подъезда, держась за руки. В левой у меня была связка ключей, в правой — жена. Глянул на часы, звякнув ключами. Половина седьмого утра. Видимо, встали-таки часы при приземлении, тогда то же самое время показывали. Или раньше встали, в небе, когда безносая хохотала, швыряясь в нас немецким железом.

— Думаешь, прямо неделю дадут? — почему-то шёпотом спросила Оксана.

— Не думаю. Надоело думать, — отозвался я. — Пошли жильё смотреть. Заинтриговал Васин личным презентом, как думаешь, что там?

— После холодильника ничему не удивлюсь. Даже ключам от такой же Эмки, — она подняла глаза на меня и лукаво улыбнулась.

— Пешком надо ходить. Полезно это, — буркнул я, думая о том, что только вот на «чёрной Марусе» ещё за рулём по Тамбову и не катался.

— Ну пошли тогда, муж дорогой, раз полезно. С пользой будем время проводить. Для здоровья, — потянула она за рукав. Вроде и требовательно, а вроде и игриво как-то.

У двери лежал вязаный из лоскутков коврик. Уют был продуман до мелочей — эти люди вниманием к деталям всегда славились. Замки, верхний и нижний, были смазаны отменно, открылись легко и сразу. За неимением кошки или петуха, или кого там полагалось по приметам запускать в дом в первую очередь, я пропустил жену. Раздался щелчок — и в полутёмной прихожей загорелся свет, по моим меркам тусклый, но для сорок первого года вполне себе роскошь.

— Ва-а-аня-а-а… — выдохнула она. И было от чего.

Мебель в доме была. Не было ни идеи о том, как её успели сделать или хотя бы найти за такое время, а вот сама она была. И великолепная.

В кухне вокруг стола, уже нового, не того капитального гроба, что был тут в наше прошлое первое посещение-знакомство, а вполне изящного, стояли шесть стульев, тёмных, с гнутыми спинками. На подоконнике — каланхоэ и столетник. На стене — связка лука и чеснока. И портрет Владимира Ильича с мудрым прищуром. Ну, хоть не в спальне…

— Ва-а-аня-а-а! — а это прозвучало с каким-то восторгом и неверием. Я повернул голову, отводя взгляд от вождя мирового пролетариата.

В углу стояло железное чудище, больше похожее на сейф. Хромированная ручка, петли, какой-то герб в форме щита с буквами «ХТЗ». И четыре железных кривых ноги внизу. В моё время холодильники себе таких рискованных дизайнерских решений не позволяли. Но в этом времени их, кажется, вообще не было, или только штучные, импортные, поэтому жена смотрела на него так, будто это не хладоагрегат был, а лично товарищ Ленин слез с портрета на противоположной стене, сказав: «Пгивет, товагищи!». И ручкой эдак сделал, как на картинках.

— Открывай, интересно же, — попросил я.

— А как? — снова шёпотом переспросила она.

— Ручку потяни, дверь и откроется.

Внутри было аж три сетчатых полки. На одной их них лежала бутылка шампанского. Умеют чекисты удивлять.

— Найди фужеры, мать. Мы дома, — выдохнул я, садясь на стул и ставя бутылку на центр стола.

Она захлопала створками ящиков, восклицая, будто давних знакомых встречала:

— Сахар! И сода есть! И крахмал! А вермишели-то сколько, Вань!

— А фужеры? — напомнил я.

— Так в серванте, наверное? — и она выскочила из кухни.

— Ва-а-аня-а-а!!! — тут уже был не восторг, а целое торжество. Я поспешил на крик.

В серванте нашлись и фужеры, и бокалы, и рюмки, и даже чайный сервиз. Стол в гостиной вообще поражал, занимая если не половину, то треть комнаты точно. Шкафы для одежды, для книг, ещё чёрт его знает для чего вдоль стены. На них с отеческой гордостью смотрел с противоположной стены товарищ Сталин.

— Давай я хоть хлеба порежу с маслом? Было оно в холодильнике, — предложила жена, когда мы вернулись в кухню. На кривоногий сейф с гербом она по-прежнему поглядывала с восхищением.

— Неа, не надо. Держи, — я протянул ей фужер. — Поздравляю с новосельем и бракосочетанием!

— Взаимно, товарищ, — официально ответила она. — Точно кушать не хочешь?

— Точно. Потом до бутербродов доберёмся. Когда проголодаемся по-настоящему, — я чуть прищурился, глядя на то, как румянец начал покрывать любимые щёки с любимыми ямочками.

— А мы прям по-настоящему проголодаемся? — от официоза в голосе не осталось и следа. Там был живой огонь.

— Неоднократно, — уверенно кивнул я, отставляя пустой фужер.