Глава 5 · Наш паровоз

Мы сидели в кабинете главврача, но это была не ожидаемая для таких собраний морально-эмоциональная подпитка-накачка, когда всем присутствующим доносилась важность и значимость текущего момента и их роли в нём, а, скорее, что-то вроде производственного совещания в каком-нибудь закрытом конструкторском бюро.

Старики примчали, на трёх ногах на двоих, не считая костылей, ещё по-тёмному, но им пришлось ждать почти час — меня подняли раньше на экстренную. За этот почти час деды́ извелись сами и до белого каления довели невозмутимого обычно Колю — так им не терпелось «предъявить дохтуру Николину чирчёж». На листах ватмана, которые они разворачивали, как златотканые хоругви, были изображены детали и схемы, на первый взгляд ничего общего с моими почеркушками в тетрадке не имевшие. Но на второй — это были точные технические рисунки тягового и шарнирного протезов. Пантелеич, тяжело дыша, уверял, что через два дня, три от силы, «можно будет мерить, ага. Божились мужики, что сладят — дело-то какое небывалое! Да и это, слышь-ка… Старший лейтенант один пришёл к нам, прям ночью. Картинки все на фотоаппарат заснял, покивал так важно, да сказал, чтоб если вдруг чего не так пойдёт — враз тебе доложили, а ты, стал быть, ему. Сказал, что Васин его фамилие».

Теперь ватманы висели на левой от входа стене кабинета начальника госпиталя, и казалось, что товарищ Сталин с простенка между окнами смотрит задумчиво именно на них.

— Вот такие дела, товарищи, — резюмировал Покровский. — Николин продолжает выдавать рационализаторские предложения одно за другим, чекисты всемерно помогают, и дело идёт небывалыми даже для советской медицины темпами. На ноги поставлено ещё трое ампутантов, к концу дня до десятка счёт дойдёт. А если с этими шарнирами заводчане не подведут — вовсе хорошо будет.

Коллеги кивали, поглядывая на меня с улыбками, и это были не кисло-протокольные, а по-настоящему добрые и ободряющие, дружеские. И тут затрезвонил на столе телефон.

— Покровский! — сообщил в трубку начальник госпиталя.

Я придвинул ему ближе лист бумаги, Серафима — стакан с остро очиненными карандашами, один из которых он тут же подхватил и начал строчить. Судя по тому, что на третьем или четвёртом слове грифель треснул, а Николай Сергеевич хирургическим жестом молниеносно забрал у Ильиной из рук следующий, сбросив предварительно сломанный — говорили в трубке что-то очень важное.

Мы с Геной Граниным и Ваней Губерманом смотрели на него.

— Покровский принял, товарищ Ванько! Обеспечим! Отбой связи.

Он едва успел положить трубку, пробегаясь глазами по строчкам, как аппарат заголосил снова.

— Покровский! Да, знаю, из «девяносто второго» только что озаботили. Спасибо, что продублировал, Василий Кузьмич! Разгони там у себя всё, что можно, освободи площадку. Опять с колёс работать придётся. Да, сразу один под парами держать, чтоб дальше отправить раненых. Спасибо, дорогой, спасибо. Отбой связи.

Мы молчали, ожидая команды. Было ясно и без подробностей, что на станцию, где руководил Василий Кузьмич Банкин, комендант, ожидалось прибытие военно-санитарного поезда, о чём предупредил не дежурный, как обычно, а лично товарищ военврач первого ранга Ванько, Иван Аркадьевич, человек важный и суровый. Это за его подписью висел на стене кабинета приказ, где было велено обеспечить возвращение в строй не менее восьмидесяти процентов раненых.

— Коллеги, из Воронежа отбыл ВСП с тяжёлыми, — начал Покровский. — Много полостных, минно-взрывных. К ним доставили с Брянского. Приказано объявить тревогу, подготовить носилки, перевязочные и операционные…

Приказы были типовыми, каждый раз одинаковыми. Но не каждый раз звонил сам Ванько. Видимо, что-то или кто-то в этом эшелоне одинаковым не был. Сообщили ли об этом Николаю Сергеевичу, по лицу его понятно не было, но это и значения не имело.

— Сколько у нас времени? — уточнил я.

Все подняли на меня глаза. Ильина — с удивлением, вроде как: «что за вопросы, кто ж знает? От Воронежа и шесть часов идти могут, и все десять — как на путях будет». Покровский — чуть прищурившись и сведя брови, будто ему вот конкретно сейчас головной боли вполне хватало и без отдельно взятых энтузиастов от хирургии и, как недавно выяснилось, протезирования.

— Сказано — шесть часов, — ответил он, решив, наверное, что что хуже не будет.

— Мне нужно позвонить, — твёрдо сказал я. И он устало прикрыл глаза, поняв, что ошибся.

— Не удивил. Валяй, — главврач подвинул аппарат ближе ко мне. — Приказываю военврачу третьего ранга Николину обеспечить оперативную подготовку ко встрече военно-санитарного поезда. В полномочиях, кхм, не ограничиваю.

А вот он меня как раз удивил. Вот что значит опыт организационной работы: одной фразой и руки мне развязал, и язык, и полномочиями какими-то наделил, и ответственностью поделился. Да от души так.

— Васин! — отозвалась трубка. Старлей либо не отходил от неё, либо в Тамбовской госбезопасности был целый набор этих Васиных. Хотя голос, вроде, похожий. Что ж за ерунда-то лезет в голову?

— Николин, «четырёхсотый». Прошу срочного содействия!

— Слушаю.

— В течение шести часов ожидается прибытие эшелона на станцию. Необходимо срочно установить на площади у путей армейские палатки, большие. Схема размещения: две по краям, четыре — по центру, в два ряда, одна за другой, соединены проходом. Обеспечить четыре центральных палатки электрическим освещением, все шесть — отоплением. Нужна полевая кухня с двумя баками воды, рядом с центральными палатками.

— Принял. Что-то ещё? — отрывисто уточнил Васин.

— У меня всё. До прибытия раненых будут работать плотники, возможно, что-то понадобится им.

— Старшим на площадке будет товарищ Паньков, он сам найдёт вас, Иван Николаевич. Окажет содействие.

— Спасибо огромное, товарищ Васин! — искренне поблагодарил его я.

— Не за что, товарищ Николин. Служу Советскому Союзу. Отбой.

— Коль! Зину и Ненашева! — гаркнул я, повернувшись к закрытой двери, да так, что даже Ильина, сидевшая напротив, вздрогнула. За дверью раздался топот.

— Ого, — только и проговорил Покровский, потирая виски.

К тому времени, как в кабинет едва ли не на руках у Плетнёвой влетел Кондратий Степанович, передо мной уже лежал очередной листочек с чёрточками. Называть это чертежом, особенно в сравнении с той красотой, что принесли деды́ с утра, было как-то совестно.

— Меньше, чем через шесть часов, на станцию прибудет эшелон с «тяжёлыми». Обещали развернуть там оперативно палаточные операционные, — кто именно обещал, я говорить не стал, но Зина и Ненашев, судя по их лицам, и сами догадались.

— Товарищ Плетнёва. Вот здесь будет установлена полевая кухня. Твоя полянка, тебе и командовать. Кормить там никого не надо, но нужен кипяток для стерилизации инструмента и тёплая вода для подогрева физраствора и для грелок. Обеспечь. Степаныч, тебе и твоим задача важнее. Смотри.

Я подозвал остолбеневшего было в дверях деда. Зина ненавязчиво помогла ему ускориться, пихнув в спину.

— Вот тут стоят в ряд две палатки. Мне нужно, чтоб сквозь них на тросах могли двигаться носилки. Прямо по воздуху, да, чтоб один санитар толкать их мог, а не пара, и чтобы они от стола к столу перемещались. Вот так.

Стрелочками отметил направление движения.

— Тут, в левом ряду палаток, нужно две таких линии, вот тут, в правом — одна. Надо как-то придумать блоки, чтобы одновременно двигались тросы, и чтобы не заваливались носилки. Вопросы?

— Из чего? — только и спросил тот, изучая схему.

— Из всего. Хоть избу ближнюю разберите. Там будет от органов человек, обещали помочь. Поднимай своих всех, дуйте на станцию, мы скоро.

Да, наверное, с пожилым и очень уважаемым мастером следовало говорить как-то более уважительно. Но времени не было, и все, включая его самого, это прекрасно понимали.

— Добро, — выдохнул плотник и припустил к выходу натуральной рысцой. Мелкой, правда, но вполне ходкой.

— Оксан! — в том, что и она рядом, я не сомневался. И это чувство мне прямо как-то неожиданно душу грело.

— Здесь, — голос собранный, чуть запыхавшийся, наверное, как топот Зины услышала — следом рванула сразу.

— Смотри, тут в три потока будут стоять столы, по три в каждой линии. «Пироговские ряды» в чистом виде: первичная, операция и швы. Обеспечь при каждом столе по сестре и паре санитарок, инструмент, перевязочный, шовный — как обычно.

— Сделаю. А… вы где будете, на сортировке? — только и уточнила она. Видимо, чтобы знать, где самой быть.

— Я будете вот тут, — я указал пальцем на среднее звено в левом ряду. — Здесь пойдут в два потока полостные, их там, судя по всему, много. По этой линии, в соседнем ряду палаток, пойдут «руки-ноги», чтоб потоки разделить.

— Ясно, — кивнула она.

— Беги, время дорого. Скажи девчатам, чтобы у плотников там под топорами не мешались.

Оксана кивнула молча ещё раз, еле заметно мелькнули ямочки на щеках и тут же исчезли вместе с хозяйкой за дверью.

— Коллеги, — я положил листок на середину стола, — внимание. На сортировку предлагаю встать Ивану Израилевичу. По линии ранения конечностей на первичной обработке — фельдшера́, дальше, Гена, ты.

Гранин кивнул, глядя на кончик карандаша, которым я водил по картинке.

— На полостных ПХО тоже на фельдшера́х, дальше встану я, следующими — Серафима и Николай Сергеевич, с возможной подстраховкой меня. Сёстры и санитарки под началом Окс… товарища Смирновой, доставка от вагонов до палаток силами санитаров Чарного, возможно, будет подкрепление от Мальцева. Нужно оно вам, Коль?

Я опять не обернулся, и этим, судя по прыгнувшим бровям, удивил и Гену, и Ильину. Потому что Коля тут же отозвался из-за спины:

— Нужно. Там, судя по важности и срочности, никакое подкрепление лишним не будет.

— Лады, тогда на месте ещё с товарищами поговорим. Думаю, не откажут, — почесал бровь я, глядя на картинку и думая, что я мог забыть, не предусмотреть, упустить.

— Уверен, — кашлянув, кивнул молчавший всё это время Покровский. — А… откуда такая схема организации полевой работы?

Все глаза врачей снова сошлись на мне через стол. Спину аж запекло от таких же, но со стороны двери.

— А это в «Мурзилке» писали, товарищ военврач второго ранга, — раздался снова Колин голос. — В февральском выпуске.

И все взгляды мгновенно переместились на него.

— Извиняюсь, — явно смутившись, пробормотал он.

— Я гляжу, шутить-то несмешно — это заразное что-то. Нахватался у доктора, сам теперь вон начал, — фыркнула Оксана от двери. — Товарищ Покровский, сестринский и санитарный персонал отбыли на станцию, разрешите следовать за остальными?

— Разрешаю, Оксана Павловна. Да мы, думаю, все разом и двинемся, а, коллеги? — переведя тяжёлый взгляд с Чарного, ответил начальник госпиталя.

— Кровь! — едва не выкрикнул я.

— Где⁈ — три или четыре голоса отозвались тут же.

— Кровь, Оксан! Системы будут и в ВСП, но отсюда тоже прихватить бы. А крови нужно будет много, — пояснил я, поняв, что вся мысль целиком осталась только в моей собственной голове, вот потому и всполошились все.

— Света! Костакова! Вернись! — голос Оксаны звучал в такт с удаляющимся по коридору топотком. Бегом, видимо, рванула.

— Всё. Вот теперь, вроде, всё, — удовлетворённо кивнул я, продолжая смотреть на схему будущего полевого оперблока. Слева от меня точно так же кивнул Губерман, а справа — Покровский.

На площади стоял, как раньше говорили, дым коромыслом. Причём в самом прямом смысле слова: над брезентовыми пологами больших палаток торчали из каких-то блестящих жестяных квадратов трубы «буржуек». Позади центральных палаток стояли две аж полевых кухни, тоже раскочегаренных на полную. И повсюду кипела работа.

Плотники и бойцы, скинувшие шинели, таскали и обтёсывали чуть ли не на ходу какие-то брёвна, туда-сюда сновали до крайности озабоченные военные и гражданские лица. На нашу команду, прибывшую быстрым шагом, никто, кажется, и внимания не обратил. Но это, конечно, только так казалось.

— Товарищ военврач второго ранга, разрешите обратиться к товарищу военврачу третьего ранга? — от путей подбежал мужчина в шинели.

Покровский только кивнул, отступив чуть в сторону, пропуская меня вперёд.

— Товарищ Николин, на площади установлены палатки барачные, шесть штук. Доставлены и переданы завпищеблоком Плетнёвой две полевых кухни. Бригада под командованием… под началом товарища Ненашева ведёт плотницкие работы. Провода электроосвещения протянут в течение получаса. Лейтенант госбезопасности Паньков доклад окончил.

Тут, пожалуй, как пишут в книжках, надо было сказать, что на площадь опустилась тишина и все онемели. Но это так только в книжках пишут.

— Да куда ты прёшь-то его, твою в гробину мать-то⁈ Вишь, написано на ём — третья палатка! А энто пятая! — долетел от центральных брезентовых шатров злой голос Кондратия Степановича. И ещё пару ласковых следом.

— Да мне плевать! Тебе велено — воды, вот и обеспечь! Найди, роди, с бычьего конца сцеди или колодец тут вырой! — трубный рёв Зины со стороны кухонь звучал громче, и слова в следующих репликах попадались не менее, а то и более ласковые.

— Принял, товарищ Паньков, благодарю за невероятную оперативность! По движению ВСП сведения есть? — «включился» я, поняв, что всех тут не переслушать, а у меня и своих дел — выше головы.

— Нет, — поморщился лейтенант, и явно от того, что просто упустил этот момент.

— Коля, шли своих к станционным. Пусть узна́ют и тут же сообщат. Если поезд идёт быстрее — у нас меньше времени. Успеваем, вроде, но, возможно, придётся ускориться.

Чарный не стал бухтеть о том, куда ещё тут можно ускоряться, а только крикнул «Серёга!» пробегавшему мимо Мальцеву и припустил следом за ним, говоря что-то прямо на бегу.

— По воде. Товарищ Плетнёва права… в целом. Нужна автоцистерна, пара пожарных рукавов и насосы. Это железнодорожная станция, тут паровозы заливают, тут с водой проблем быть не должно, вроде? — уточнил я у лейтенанта.

— В течение получаса будет сделано, — пообещал тот. — Ещё что-то нужно?

— Нет, спасибо огромное, и так столько сделали всего, да быстро как. Уверен, что товарищ военврач второго ранга непременно отметит вашу неоценимую помощь, — я сместился чуть левее, чтобы не маячить впереди всей госпитальной бригады.

— Обязательно отмечу! Это же всем комсомольским стройкам на зависть! — тут же подключился Покровский.

— Да скажете тоже, — неожиданно смутился или сделал вид, что смутился, чекист. — Шесть палаток разбить…

— Это не шесть палаток! — строго прервал его Николай Сергеевич, махнув мне рукой, чтоб я шёл туда, откуда мне уже вовсю семафорил Ненашев. — Это — оперативное, я бы сказал молниеносное развёртывание полевого операционного блока в условиях, приближенных к боевым!

— Чего тут, Степаныч? — спросил я у запалённого, будто скаковой конь, плотника.

— Прими работу тута пока, — махнул он на ближний ряд из двух палаток, где, как я планировал, должны были оперировать ранения конечностей. — Закончили с тросами, работает всё.

— Вань, Никифоровку прошли они, час с копейками до прибытия, — отчитался примчавшийся Коля. Тоже загнанный не меньше старика.

— Добро. За час много чего успеть можно, — кивнул я, подумав внезапно о том, что скоро и сам буду так же выглядеть и дышать, когда Ненашев с его бригадой закончат свою работу, а мою только привезут. Зато сразу целый поезд. — Возьми пару своих, кто толковый и остальным расскажет, пошли за мной.

Система, похожая на фуникулёр и на верёвки для сушки белья примерно одинаково, работала. Скрипела, похрустывала, но падать или клинить не собиралась. Хотя, там особо и нечему было: два кольца из тросов проходили через всю палатку, держась на бревенчатых фермах, сколоченных, кажется, из телеграфных столбов, поверху скреплённых, вроде бы, шпалами. По крайней мере, креозотом воняло здорово.

— Гляди, сынок. Эй, милая, иди сюда, — позвал дед Оксану, стоявшую чуть поодаль, рассматривавшую раскладки на инструментальных столах. Инструмента пока не было — его варила в кипятке ведьма-Зина, переставшая наконец вопить. Видимо, дали-таки воду.

— Ложись, — велел Ненашев, и боевая военфельдшер ни слова не сказав улеглась на носилки, что стояли перед входом.

— Хватайте, орлы, — продолжил командовать старик.

Мы с Колей ухватились за ручки. Мне достались задние, и Оксана поглядывала на меня, лёжа за спиной санитарного казака, с тревогой.

— Тута, где полосы на полу, стой! Налево ставь! — было ясно, что Кондратий Степанович в своё время повоевал. Ни слова лишнего.

Мы, сделав шаг налево, установили носилки со Смирновой на опоры, сделанные как раз на нужной высоте — ни поднимать, ни опускать не потребовалось.

— Гляди: цепи с карабинами. Сперва за ручки крепим, да смотреть, чтоб намертво! Тьфу ты, накрепко, то есть! Петля цепная ручку зажала — тросики с карабинами цепляем поверху, все четыре. Тута вот рычаги, видите? Два раза каждый на себя, книзу, раз и два!

Мы проделали то, что он велел. Носилки поднялись на две ладони над опорами. Оксана ахнула, оказавшись на весу.

— Один, передний который, к следующему раненому побёг, — махнул дед Коле. — Задний который — толкай.

Я упёрся было, но карабины поехали слишком быстро, и Оксана охнула снова.

— Куда так-то⁈ — всполошился дед. — Эдак ты её сквозь весь барак выкинешь! Тихонько давай, легонько, как свою, ну-ка ещё раз!

«Как свою» получилось лучше — улыбаясь друг другу, мы двинулись к первому столу, она — лёжа, я — едва подталкивая носилки.

— Вот! Ты теперь обеими руками за ручки те же, только наверьх уже, два раза, и раз! И два! И вторую пару так же!

Я опустил, качнув рычаги, сперва свой край носилок, потом тот, где лежала голова. Так, чтобы вся товарищ Смирнова оказалась на столе для первичной хирургической обработки.

— Дальше всё то же самое, — утерев выступивший от напряжения пот, продолжил Ненашев.

— Оксан, девчат предупреди, а ты, Коль, всех санитаров: когда к столу подносят — опускать-поднимать надо разом, одновременно, — велел я.

— Чего это? — насторожился плотник. Ну да, про это я только что подумал, в первой вводной такого не было.

— А там, Кондратий Степанович, у тех, кого везут, не у всех животы целые. Задерёшь лишку ноги — кишки на голову посыплются, — честно объяснил я. Дед ахнул и сбледнул с лица. Коля и Оксана кивнули серьёзно. Они понимали, о чём я говорил.

— В остальном — шик, а не придумка! Коль, как думаешь, насколько быстрее, чем с носилками? — не обратил я внимания на то, что старый плотник, кажется, собирался перекреститься.

— Раза в три, Вань. Не в четыре ли, — отозвался Чарный.

— Ив-ив-ив… — донеслось от входа.

— Тут я, чего случилось? — выглянул я из-за Колиного плеча, узнав характерное заикание Губермана.

Тот сделал строгое лицо и ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону улицы. Если я правильно пантомиму эту понял — меня вызывало начальство.

— Бегу. Степаныч — ты волшебник! Когда такие же в соседних палатках будут?

— Полчасика дай — успеем! — заверил он.

Полчаса — это хорошо, полчаса — это нам подходит. С этой мыслью я вышел из-под брезентовых сводов на улицу, заметив, как двое мальцевских пробежали мимо со здоровенной «тарелкой» операционного светильника. Успел только подумать о том, как они будут крепить её, неподъёмную, на брезент, потом вспомнил, что там теперь телеграфные столбы внутри установлены.

А вслед за этой мыслью услышал резкие отрывистые свистки.

Военно-санитарный поезд подавал опознавательные сигналы. Значит, до его прибытия оставалось не полчаса, а всего около пятнадцати минут.

— Всем медикам занять места! Товарищ Паньков — свет срочно! Степаныч — нету полчаса, есть пятнадцать минут до прихода эшелона!

По мере того, как из моего рта вылетали слова, менялось всё вокруг. Сперва исчезли с виду все в халатах, скрываясь в палатках или отходя к путям. Полетели хриплые команды ускориться тем, что ставил столбы под провода от станции, и сразу два бревна взмыли ввысь. Из палаток для полостных операций полетел старческий мат, да такой, что даже Плетнёва выглянула из-за брезентовой стены, покачивая головой и уважительно поджав губы. Оставалось уже четырнадцать минут.