Глава 6 · Он настоящий!

На станции творилось то, что Коля назвал бы форменным бардаком, а Зина, скорее всего, употребила бы термин куда покрепче. Но им было не до формулировок. Всем на площади у железнодорожных путей резко стало не до разговоров.

Со стороны это действительно выглядело впечатляюще: шесть палаток дымили трубами буржуек, коптя низкое серое небо. Вокруг них сновали люди — военные и гражданские, санитары и плотники, бойцы Мальцева и какие-то незнакомые мне железнодорожники с донельзя озабоченными лицами. В командах, то и дело звучавших над площадью, звенела сталь: каждый понимал, что времени почти не осталось.

— Готовы? — спросил я, оглядывая тех, кто замер в ожидании скорой работы в «оперблоке для полостных».

Оксана кивнула молча, поправив чуть сбитую маску о плечо. Стерильными руками тут уже никто ни за что не брался. Она давно расставила сестёр и санитарок по местам, и теперь в каждой палатке, у каждого стола, напряжённо стояли люди, ждавшие команды. Губерман стоял на сортировке, глядя, наверное, в ту сторону, откуда всё громче доносились сигнальные свистки. Гена Гранин так же, как и я здесь, оценивал готовность в правой линии палаток, куда должны были идти ранения конечностей. Покровский и Ильина, стоявшие справа от меня, на «третьем этапе», кивнули так же, как Смирнова только что.

Последние доработки по конструкциям с тросами доделывались, когда паровоз уже показался из-за поворота. Чёрный, закопчённый, сыпавший искры и выдыхавший густые белые клубы пара в холодный Тамбовский воздух, он тяжело тянул за собой длинную цепочку вагонов с красными крестами на крышах и бортах.

Состав замер, лязгнув сцепками.

— Всё, сынок, всё! Успели! — крикнул Ненашев, едва ли не пинками выгоняя в сторону заднего выхода своих.

— Работаем, — кивнул и я.

И началось.

Первые носилки подали от вагонов, кажется, ещё до того, как стих стук колёс и скрежет тормозов. Санитары поездной бригады передавали раненых нашим ребятам, бежали следом, и я видел, как они замирали на мгновение, глядя на то, что происходило дальше. Потому что такого никогда не видели. Такого никто никогда не видел.

Первые носилки им помогали крепить бойцы Мальцева и Чарного — показывали, как защёлкивать карабины, как поднимать тросы рычагами, как толкать. Но уже на третьем или четвёртом раненом поездные санитары отлично справлялись сами. Носилки взмывали вверх, на две ладони над опорами, и плыли по воздуху к первым столам, где их уже ждали фельдшера и сёстры с инструментами. Это действительно было похоже на какую-то механическую карусель, только вместо весёлых лошадок или пони с длинной чёлкой по кругу двигались носилки с окровавленными и стонавшими ранеными.

— Быстрее! — кричал кто-то. — Не задерживай!

— Осторожнее, там брюшина разорвана!

— Троса́ не путайте, мать вашу!

Я стоял меж двух «своих» столов — центральных в обеих линиях, — и ждал. Зная, что самые тяжёлые пойдут сюда, ко мне. Так и вышло.

Первым «летучие» носилки привезли молодого парня с осколочным ранением живота. Он был в сознании, но глаза его уже почти не видели от боли, а губы посинели. Оксана вспорола бинты движением, которое, наверное, оценил бы Серёга Мальцев — и из раны вываливались петли тонкой кишки, густо пересыпанные стрептоцидом.

— Промываем! — скомандовала она. — Дальше должен чистым пойти! Эфир давайте раньше!

Белова, стоявшая напротив неё, держа наготове зажимы и салфетки, передала их Марусе каким-то чуть ли не балетным движением, крутанулась вокруг и оказалась у следующих носилок, откуда доносился такой зубовный скрежет, что волосы шевелились. В руках у неё уже был флакон эфира и марля.

В это время обработанный раненый по тросам подъехал ко мне, и смотреть вокруг сделалось невозможно.

Я вскрыл брюшную полость шире, чуть щурясь от, так скажем, специфического аромата оттуда. Ясно, что полностью вычистить здесь было невозможно, и некогда, и никак. Но это было гораздо лучше, чем сразу относить таких под деревце, или куда там отправил бы их раньше Губерман с сортировки? На паллиатив, отложить, возможно, обезболив, и укрыть одеялом. Для того, чтобы потом, через некоторое время, переложить одеяло на соседнего раненого, потому что этому оно уже без надобности. Но теперь будет по-другому. И то, что Иван Израилевич направил такого сюда, показывало: он работал уже но новым правилам, нашим, моим.

Осколок прошёл через несколько петель кишки, оставив рваные края, и застрял в брыжейке. Кровотечение было умеренным, но содержимое кишечника продолжало вытекать в полость.

Я работал быстро. Очень быстро. Пальцы двигались сами, привычно, а мозг уже просчитывал следующий шаг. Извлечь осколок. Иссечь повреждённые участки. Наложить анастомозы. Промыть ещё раз полость тёплым физраствором, затем — жидким ацидофилином, чтобы подавить инфекцию. Тампонада. Дренаж. Пас направо.

— Следующий! — крикнул я, не оборачиваясь.

Уже слыша, как за моей спиной кто-то из мальцевских толкал под скрип брёвен и скрип зубов на соседний стол новые носилки. Я развернулся куда менее грациозно, чем Белова, которая оказалась напротив, за раненым, и едва не отпрянула. Наверное, быстро у меня получилось, как на секции: порхай, как бабочка, жаль, как пчела. Но эта мысль пролетела где-то очень далеко на фоне, перекрытая другими: она передала эфир фельдшерской бригаде. Про анестезию надо будет получше подумать, но потом. Пока — осколочное ранение грудной клетки, гемопневмоторакс. Осколок снаряда вошёл в четвёртое межреберье и разворотил верхнюю долю лёгкого, а заодно сломал два ребра, отломки которых теперь торчали в ране, как окровавленные клыки. Какие-то части которых извлекли и выбросили в тазы на предыдущем этапе очистки раневого канала.

— Рёберные кусачки, — бросил я, и они прыгнули мне в руку сами.

— Распатор? — негромко спросила она.

— Не нужен. Тут костей почти не осталось, убираем. И верхнюю долю тоже, — ответил я сквозь зубы.

Когда выгрызаешь чужие кости, трудно говорить по-другому.

Я удалил отломки. Два ребра, четвёртое и пятое, пришлось резецировать полностью, потому что они были раздроблены почти в крошку. Затем вскрыл плевру, и из раны со свистом вырвался воздух. Кровь, тёмная и густая, пошла на стол. Катя осушала рану, пока я копался в груди, держа в одной руке пулёвки, а в другой — хирургический пинцет. Кусок немецкого железа сидел глубоко, у самого корня лёгкого, и я добирался до него почти вслепую, ориентируясь только на память пальцев и редкие неровные глухие звуки, с какими один металл касался другого.

Вытянуть удалось только с третьей попытки. Я сбросил его в лоток и приступил к резекции повреждённой части лёгкого.

Скальпель, лигатуры — руки мелькали в ране, как над клавиатурой пианиста, который исполнял невероятно быструю и сложную пьесу. Две бригады сестёр и санитарок едва успевали подавать инструменты и мыть мне руки, когда я разворачивался от одного стола к другому. Но держать такой темп долго было невозможно. Я чувствовал, как начинают гудеть плечи, как затекает и ноет спина, как пот заливает глаза, а от салфеток, которыми то и дело промокала его то Оксана, то Маруся, уже начинало щипать. И бесить. Но останавливаться было нельзя — на каждом столе лежал человек, и каждая секунда моего промедления могла стоить ему жизни. Люди менялись, секунды тоже, только я один продолжал крутиться меж столов, как в ринге, но не уходя нырками и уклонами от атаки сам, а спасая других, лежавших на носилках, от смертельно опасного противника. Сегодня безносая разошлась не на шутку, куда там всем Фрейзерам с Тайсонами…

Именно в этот момент в нашу палатку-операционную ворвался генерал.

Я не видел его лица и формы — только услышал командный голос, перекрывший даже шум работы, по которому и предположил звание:

— Это что за шапито⁈

Краем глаза заметил, как Коля, закреплявший очередные носилки на карабинах, обернулся к вошедшему.

— Товарищ генерал-майор, это… — начал было он.

— Молчать! — рявкнул тот. — Что это за цирк, я спрашиваю⁈ Что здесь происходит⁈

Я не обернулся. Не мог. Потому что в этот момент накладывал шов на лёгочную артерию, и малейшая неточность означала бы, что нужно будет начинать сначала, потратив время и кровь раненого, а это и так был «второй заход». Оставить его сейчас, начав докладывать шумному посетителю, означало гарантированную смерть раненого на столе. Покровский, стоявший за соседним, тоже не отреагировал — у него был свой раненый, и он тоже не стал отвлекаться. Генерал же, судя по звуку шагов, прошёл дальше, продолжая возмущаться, наращивая децибелы. Радовало только то, что ни одна из девчат на него тоже не реагировала.

— Халат, — раздался вдруг спокойный, чуть тягучий голос. — И обработать руки.

Я не видел говорившего, но услышал, как Оксана, не отрываясь от работы, отдала команду санитаркам, и те засуетились вокруг вошедшего. Халат, мытьё рук — всё это было проделано быстро и чётко. Краем глаза я заметил, что говорившему уже завязывают на затылке маску.

— Что здесь? — спросил голос, и теперь я понял, что его обладатель стоит прямо за моей спиной.

— Резекция верхней доли левого лёгкого, — ответил я, не оборачиваясь. — Проникающее осколочное. Удалены четвёртое и пятое рёбра. В данный момент — гемостаз и подготовка к наложению пневмошвов.

— Длинный, пожалуйста, — спокойно произнёс голос, обращаясь к Оксане, запрашивая длинный анатомический пинцет.

Я не услышал, конечно, а скорее почувствовал, как инструмент лёг в его ладонь. И в следующую секунду он уже стоял напротив меня, через стол, и его руки — быстрые, точные, уверенные — включились в работу. Он делал то же, что и я, но с какой-то особой, я бы сказал, академической элегантностью. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждый шов ложился идеально.

— Спасибо, Владислав Осипович, — проговорил я, не поднимая глаз от раны.

Он чуть приподнял брови — я заметил это краем глаза, потому что смотрел на его руки, а не на лицо.

— Мы знакомы, коллега? — спросил он, но при этом тоже ни на секунду не отвлёкся от работы.

— Наверное, можно сказать и так, — то, что я улыбался под маской, поняли, наверное, только Окся с Катей. Оксана — потому что знала меня. Белова — потому что видела, как чуть дрогнули мои веки. И, кажется, даже их руки стали порхать быстрее с приходом такого недостающего на этом участке доктора. Хотя быстрее было, конечно, некуда.

Генерал всё ещё стоял в палатке. Он совершенно точно не ожидал того, что его явление произведёт такой неожиданно слабый эффект. Привык, что перед ним вытягиваются в струну и докладывают по форме, и исключительно самые старшие по званию. А тут — какой-то сержант, какие-то врачи в халатах, по которым звание не определялось, и это тоже злило. А ещё тот молчаливый, что к отправке из Воронежа прибыл в сопровождении двух бригад медиков, которые слушались его даже без слов. Его звания, кстати, тоже никто не озвучил, и сам он не доложился по форме, сразу встав к столу и начав ковыряться в раненых. И тут, едва прибыли, спрыгнул, бегом примчался сюда, выпросил халат и встал к столу, так и не представившись. Так, будто только его тут только и дожидались, да как родного прям, вон, улыбаться даже начали. Это, видимо, и взбесило генерала окончательно.

— Да что за бардак тут творится у вас⁈ — взвыл он. — Что за балаган⁈ Я требую объяснений! Кто старший⁈

В этот момент полог палатки отдёрнулся, и внутрь шагнул плотный военврач первого ранга. Вероятно, тот самый Ванько, Иван Аркадьевич, начальник девяносто второго эвакопункта, который звонил Покровскому сегодня утром. За ним, как тени, следовали двое — лейтенант Паньков, которого я видел на станции, и Серёга Мальцев, возникший, как всегда, будто прямо из стены. Они опередили Ванько на шаг, чуть сдвинув на ходу плечами, и как-то удивительно слаженно — в одну и ту же сторону, хоть и обходили с разных. Паньков протянул орущему генералу какие-то бумаги.

— Прошу проследовать за с мной, товарищ генерал-майор, — пугающе-скучным и равнодушным тоном, лишённым всяких человеческих эмоций, произнёс лейтенант госбезопасности. А тень Мальцева и ещё две или три, шевельнувшихся в потёмках, вдали от ламп, делали этот голос ещё страшнее.

Генерал замер. Он переводил взгляд с бумаг на Панькова, с Панькова на Мальцева, с Мальцева на наши с Данайтисом руки, которые продолжали мелькать над столами, не останавливаясь ни на секунду. И, видимо, что-то в этих бумагах или в лицах чекистов заставило его замолчать. Он вышел из палатки, озираясь, и полог за ним опустился.

— Снимайте, — глухо сказал за моей спиной Данайтис. — Следующего.

Я коротко обернулся через плечо — Оксана с Катей пока сушили рану, накладывали последние салфетки. Коля уже закреплял новые носилки на карабинах. На них лежал мужик лет пятидесяти, с ровной рыже-седой щетиной в полсантиметра вокруг всей головы. Он был без сознания, дыхание — поверхностное, с присвистом. Оксана, стоявшая позади, отвернулась. Плохо отвернулась, это я уже различал. Взглянул на рану — осколочное проникающее ранение живота, множественные повреждения кишечника, размозжена правая доля печени, возможно, задета поджелудочная. По всем канонам военно-полевой хирургии сорок первого года — неоперабельный. Таких отправляли под деревце, или куда тут, но только подальше от столов, в отдельную палатку, где они тихо умирали. Понимая, те, кто был в сознании, что все врачи сейчас заняты не ими, а теми, кого ещё можно было спасти.

— Меняемся, — сказал я, шагнув назад с левой ноги, чтобы не помешать и не столкнуться с Данайтисом. — Там у меня удаление селезёнки и передача дальше.

— Нерационально, — только и проговорил он.

И по голосу мне показалось, что за этим нордическим балтийским спокойствием опытного хирурга дрогнуло что-то, очень похожее на бессилие. И затаённая горькая, но, увы, совершенно нерациональная злость.

— Поражённые участки сейчас локализуем. Печень повреждена не вся, регенерирует. Поджелудочную резецируем частично, если проток цел. Время ещё есть.

И я начал делать то, что говорил, прямо тогда же, когда говорил. Широкий разрез, ревизия полости. Удаление размозжённых фрагментов кишечника — резекция с анастомозом «бок в бок». Частичная резекция поджелудочной железы — осторожно, чтобы не задеть панкреатический проток, и без того уцелевший каким-то чудом. Промывание полости тёплым физраствором, щедро, как из ведра.

— У вас… интересные методики, Иван Николаевич, — проговорил Данайтис, стоя за моей спиной.

Судя по названиям инструментов, которые он просил у сестёр, сам Владислав Осипович в этот момент как раз удалял селезёнку, продолжая ту самую операцию, что я передал ему, с того самого шага, на котором я её оставил. По звукам его работы я понимал, что этот человек — мастер экстра-класса. Один из тех, на ком держалась советская военная хирургия, не только потому, что об этом писали в учебниках и научных статьях. Он действительно был одним из тех, кто эту школу создавал, на ком она строилась.

— Мы знакомы? — не удержался я, повторив его собственную реплику, и улыбнулся под маской.

— Ну… можно и так сказать, — ответил он моими же словами, и я услышал в его голосе ответную улыбку.

Великий врач прошлого улыбался мне, стоя спина к спине и работая со мной вместе. Мы, как в лютой дворовой драке, как ни странно выглядело это, само собой возникшее, сравнение, стояли насмерть против смерти. Это было невозможно, невероятно и поразительно. Но это было именно так. Два советских врача, которых разделяли восемьдесят лет, работали по методике и системе третьего, до которого одному было ещё восемь десятков, а другому — больше полутора сотен лет. Дело Николая Ивановича Пирогова, дело русской военной медицины работало. Здесь, сейчас, в этой брезентовой палатке, пропахшей кровью, креозотом, потом, эфиром и дерьмом.

Поток стал стихать к полуночи. Мы с Данайтисом умудрялись как-то управляться со сложными случаями, притом он не стеснялся озвучивать то, что видел перед собой в ране, и уступать мне место, если мои пояснения не помогали. Так было ещё трижды — три раза, когда он видел то, что считал неоперабельным, и трижды я доказывал обратное. И каждый раз к Покровскому и Ильиной улетали на тросах живые бойцы. Серафима, кстати, успела пару раз сбегать к «соседям», помочь с ранениями конечностей, с которыми зашивался там бедный Гена.

И четыре раза помочь не могли даже знания конца двадцатого и начала двадцать первого веков. Частью потому, что чем дальше, тем сильнее эти знания опирались на достижения науки и техники, на оборудование и приборы. А частью — из-за того, что всегда был предел. Предел терпения врача и раненого, предел сил, возможностей, разумного и допустимого. Сегодня два хирурга здесь, меж этих двух бесконечных потоков, работали далеко за ним. Но все равно не могли помочь всем. Как всегда.

Когда столы опустели, мы синхронно шагнули назад. Я не видел, что Данайтис делает то же самое, и мы столкнулись спинами. И дёрнулись, оборачиваясь, ловя друг друга. Уже не боясь нарушить стерильность рук — теперь это было не важно, — подхватывая под локти падавшего, валившегося с ног товарища. Потому что ноги не держали ни молодого Ваню Николина, ни Владислава Осиповича, которому было, судя по лицу, чуть за сорок, когда он надевал маску, подходя к столу. И, кажется, крепко за шестидесят сейчас, когда стягивал её — насквозь мокрую от пота.

— Великолепная придумка с транспортёрной системой, — хрипло сказал он, переводя дыхание.

Мы стояли, по-прежнему поддерживая друг друга, как вальсирующая пара или два бойца в ринге после злого спарринга, словно не веря, что выстояли и этот девятый вал, и что следующий шаг на гудящих ногах нас снова не уронит.

— Советская механизация идеи товарища Пирогова, — улыбнулся я.

— Блестяще! Прошлое и будущее советской медицины, — вернул улыбку он.

И в том, как на нас смотрели все в палатке — Оксана, Катя, Маруся, Коля, даже Мальцев, заглянувший на мгновение, — было что-то высокое, светлое. То, ради чего мы все здесь работали. То, ради чего мы жили.

— Коллеги, прошу всех в госпиталь, — хрипло проговорил Покровский, тяжело подходя ближе. — Думаю, для комиссии уже довольно поздновато. К утру у нас будут документы по всей проделанной работе, включая сегодняшнюю, и можно будет приступить.

Он выглядел так, будто сам только что не отошёл от, а встал с операционного стола. Глаза у него слезились, щёки ввалились, но держался начальник госпиталя прямо. Только голос подводил — срывался на хрип.

— Полагаю, смысла нет, — неожиданно ответил Данайтис, всё ещё придерживая меня за предплечье. — Я, как главный хирург Западного фронта, готов подтвердить, что вызывавшая раньше вполне обоснованные вопросы статистика по летальности «четырёхсотого» теперь у меня вопросов не вызывает совершенно. Иван Николаевич, но к вам лично вопросов стало в миллион раз больше. Эти операции нужно описать и изучить. Все. Особенно то, что вы делали с тем парнем. И с тем, что вы называете «ацидофилином».

— Сделаем, Владислав Осипович, — кивнул я. — Опишем, изучим, доложим. Всё как полагается.

— Но не сейчас точно, — он хрустнул шеей так, что Маруся, стоявшая позади, вздрогнула. Точно так же, как когда услышала, кому именно она только что подавала инструменты. — Нам бы помыться и поспать хоть полчасика. А лучше — час.

В каморку мы с Колей завалились, как после кабака. Ноги не шли, головы клонились к земле. Я рухнул на свою койку, не раздеваясь, и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё мелькали операционные столы, носилки на тросах, лица раненых, руки Данайтиса, двигавшиеся напротив моих. И этот удивительный момент, когда мы стояли, столкнувшись спинами, и держали друг друга.

— Что думаешь? — еле выговорил Коля, ложась на свою койку.

— Не могу, не хочу и не буду, — промычал я, отворачиваясь к стенке.

— Чего? — не понял Чарный.

— Думать, Коль. И тебе не советую. Если есть хоть полчаса на сон — спи, а?