Глава 10 · На новом месте

Квартира оказалась аж двухкомнатной, да ещё и с просторной совсем не по-хрущёвски кухней. Был водопровод, была даже колонка на горячую воду! Правда, не совсем такая, к каким я привык ещё в детстве, когда их ставили даже в «брежневках» — про них тогда ещё говорили, что если неправильно поджечь газ, то взрывом разнесёт весь подъезд. Да, в моём детстве городские легенды были не в пример суровее, чем после — никаких там смазливых упырей или оборотней, никаких волшебных мальчиков в круглых очочках, только скупая проза жизни: кто ошибся — тот взорвался. Там даже зайчикам ножки отрезало трамваями, как некоторым предправления МАССОЛИТа. Меня, кстати, уже тогда, в раннем детстве, очень интересовало, откуда добрый доктор Айболит взял новые ножки для того зайки?

Тут, на Интернациональной, котёл был, судя по всему, твердотопливный, как сказали бы в будущем. Или «на дровах», если называть вещи своими именами. Широкие подоконники, толстые стены, полы из плотно пригнанных досок, выкрашенных привычной уродской красно-коричневой краской, синяя краска в санузле и на кухне, обои в полоску и цветочек в комнатах. Балкон! Тут был даже балкон с видом на улицу и палисадничек под окнами! А на кухне под подоконником — забытое эхо прошлого: «встроенный холодильник». Только не такой, к каким привыкли дети двадцать первого века, не лаконично вписывающийся в кухонный гарнитур многокамерный с системой «ноу фрост», а одна дверка на крючке, крашеная той же бледной синей краской, и ниша за ней, разделённая одной полкой. Там, как говорила моя память из детства, хранили продукты те, кому настоящий, полноценный холодильник не был доступен или не полагался по статусу. Вполне рабочий способ, даже, я бы сказал, рабоче-крестьянский, такой же, как вывешивать зимой продукты за окно, в форточку, в авоське.

Из мебели в квартире был тяжеленный обеденный стол в кухне, занимавший, кажется, половину её площади, и кровать с сеткой и еловыми «шишечками» на никелированных столбиках спинки. Я ходил вслед за товарищем Смирновой, тщетно пытаясь удерживать на лице выражение равнодушное и скептическое. Но никак не выходило. Стальная военфельдшер порхала из комнаты в комнату так, будто на этот раз метлу не забыла точно.

— Вань! Смотри! Кафель!

— Вань, гляди-ка — тут под подоконником можно продукты хранить!

— Ух ты! Вот это стол! Столи́на целый! Ну всё, Зинка теперь точно от зависти помрёт!

Смотреть за тем, как её приводили в восторг простые вещи, было так неожиданно приятно, что я так и ходил следом с лицом счастливого дурака, пока она сновала туда-сюда.

— Фух! — устав восхищаться, она подпрыгнула и уселась на подоконник, привалившись спиной к стене, проверив предварительно, не мазалась ли побелка на откосе. — Ну всё, Николин, теперь нипочём не отвертишься. Танцы там, обжиманцы, койка, в конце концов — это всё по военному времени дело несерьёзное. Но предъявить даме такое хозяйство и не жениться — это позор и поведение, недостойное кавалера. Позорящее коммуниста!

Я стоял рядом, продолжая улыбаться. То, как она сочетала высокий слог и исконно-посконную народную мудрость, искренне умиляло.

— Ну, я, во-первых, и не думал отлынивать. А во-вторых, откуда эта мещанская меркантильность, товарищ? С каких это пор советские граждане меряются… хм-м-м… квадратными метрами?

Но, видимо, по моему лицу было понятно, что об испорченности москвичей квартирным вопросом я имел некоторое представление от того же самого коллеги-классика.

— Я, Вань, знавала тех, кто отдался бы не только за такой ордер, но даже за очередь на жилплощадь. Не на выдачу ключей, а просто чтобы чуть ближе к ней перевстать, — с неожиданной серьёзностью в голосе проговорила она, глядя, как по улице от Вокзальной площади катил неторопливо автобус.

Я как-то не придумал, как отреагировать на подобные откровения, поэтому обнял её за плечи молча. Общественный транспорт, покачиваясь, неторопливо плыл на восток, в сторону набережной и горсада. Подумалось о том, что весной там, наверное, красиво, музыка играет… И не важно, что реку, как говорила Окся, тоже звали «на три буквы» — Цна. И даже то, что до Победы ещё столько времени…

— Не придумаю, чего и ответить. Просто молча постою, ладно? — я прикоснулся щекой к её макушке.

— Да уж, ты лучше молчи, действительно. А то пошутишь опять, как ты умеешь, и мне вместо того, чтобы думать, где комод раздобыть, таз и пару кастрюль, придётся тебе глаза выцарапывать, — вздохнула стальная товарищ Смирнова.

— Не надо мне глаза выцарапывать, я к ним привык, — в шутку зажмурился я.

И она поцеловала меня. И в закрытые глаза, и в нос, и в лоб, и в губы. То, что в книжках называли «осы́пала поцелуями».

Мы ещё некоторое время посидели на широком подоконнике, глядя за тем, как гасли окна в домах через широкую Интернациональную улицу. Их закрывали плотной тканью, так, чтобы с воздуха город не был похож на город — только чёрная мёртвая земля, поля, леса и реки, без проблеска, без искорки. Огромная страна от Балтики до Чёрного моря была вынуждена прятаться по ночам от тех, кто нёс её жителям гроздья смерти под чёрными крыльями или в железных чревах летучих машин с крестами. От Онеги и Ладоги до Керчи и Туапсе смотрели в небо стволы зениток, чтобы при первых звуках налёта вспороть темноту под звёздами, помешать убийцам бомбить города, северные погосты и южные хутора. Вспомнилось, что фашисты за сорок первый уничтожили какое-то невероятное количество советских самолётов прямо на аэродромах, получив таким образом господство в воздухе. Убив не только крылатые машины, но и лётный состав, тех, кто воевал над Испанией, кто сбрасывал японцев с неба на грешную землю над Халхин-Голом.

— О чём думаешь? — шёпотом спросила Оксана.

— О том, что если у Николая Сергеевича получилось договориться с Митряшовым, и у чекистов нашлись зенитки, то эшелонам теперь проще будет добираться до нас, — ответил я. — А нам — проще принимать их, не боясь, что разбомбят прямо на станции.

— Прав был Ницше, — тяжко вздохнула она. — «Каждому своё». Я вот думаю, где бы картошки раздобыть, хоть пару мешков бы.

— Говорят, у Цицерона он эту фразу спёр. А тот — у Платона, — улыбнулся я.

— Самый умный? — товарищ Смирнова умудрилась как-то принять горделиво-вызывающую позу, не вставая с подоконника и не выбираясь и моих объятий.

— Да где уж там, — фальшиво вздохнул я. — Так, нахватался по верхам, пока полы мыл при Первой Советской в Минске.

— Мне-то не плети, — отмахнулась она. — Всем бы так полы мыть да по верхам нахватываться. Чтоб их работу оценивать аж главхирургов фронта присылали! Кстати, как думаешь, почему приехал Данайтис, а не Ищенко?

Мысли о том, почему вместо главного хирурга Юго-Западного фронта, к которому относился «четырёхсотый», прислали Владислава Осиповича, у меня были. Разные, много, в том числе взаимоисключающие.

— Откуда мне знать, Оксь? — пожал я плечами. — Может, менять думают, может, ещё по какой причине. С этими нашими показательными выступлениями, что в части врачебной работы, что в части контрдиверсионной, вопросов у командования друг к другу явно достаточно. А там, наверху, у людей свои резоны.

— Это точно, — она откинула голову так, чтобы видеть мои глаза. — И чем выше, тем сложнее. И страшнее.

— Точно. Поэтому я как-то не стремлюсь знать больше, чем положено скромному молодому военврачу третьего ранга.

— Ох и трепло ты, Николин! — фыркнула Оксана, улыбаясь. — Скромник нашёлся мне! Чекистов гоняет так, что они ему то протезный цех за ночь построят, то полевую операционную за считанные часы развернут, то, вон, хоромы какие выделят! И ещё скажи, что я вру⁈

— Неа, не врёшь. Но тут, скорее, просто повезло, — отозвался я.

— Как моя няня говорила: «везёт тому, кто сам везёт!». А ты тянешь так, что любой воронежский битюг-тяжеловоз от зависти сдохнет.

— Не трожь лошадку! — в шутку нахмурился я. — И что это за привычка такая дурацкая — всех хоронить заранее? Зинка у неё сдохнет, тяжеловоз тоже. Ты прекращай мне переводить личный состав и социалистическую собственность!

— Как скажешь, товарищ военврач, — с неожиданной покорностью ответила стальная Оксана Пална. — А хороню я всех заранее, наверное, по привычке, прав ты. Чтобы потом меньше мучаться.

Я крепче обнял её. Девочку из профессорской или вообще академической семьи, пятый год выживавшую исключительно чудом. Обладающую какой-то невозможной внутренней силой. Доверившуюся мне.

— То-то же. А про картошку не думай. Достану, — переводя тему, пусть и грубовато, неумело, велел я.

— Ещё чего не хватало! — дёрнулась она. — Вот уж дудки! Своими делами занимайся, а в быт и уют мне даже не лезь! Испортишь всё только.

— Чего это я испорчу-то? — вырваться я ей, конечно, не позволил.

— Ну так ты ж сейчас к Сергеичу в кабинет зайдёшь, на Энгельса брякнешь да потребуешь. А мне потом что, в лагерь?

— Какой ещё лагерь? — опешил я.

— Обычный! Лес валить! — скандальная военфельдшер опять моментально сметила мелькнувшую было ласковую и милую Оксану. — Тебе ж два ЗИСа картошки пришлют, не меньше, а я не смогу равнодушно смотреть, как народное добро гниёт. Продам же непременно. И привет Тамбову, здравствуйте, Соловки…

— Так, отставить продавать вымышленную картошку! — добавил я в голос строгости, хоть и было нелегко. — И мысли эти прекратить! Не дело героической Оксане Павловне Смирно… тьфу ты, Николиной о таком думать. И говорить.

На последней фразе я пару раз крутанул в воздухе указательным пальцем. Она посмотрела за движением, нахмурилась было, но тут же вскинула брови. И закрыла рот ладонью.

В госпитале с отбытием высоких гостей стало как-то потише, если это слово вообще хоть как-то может соотноситься с тыловым эвакуационно-сортировочным, образца 1941 года. Ну, чуть менее нервозно, скажем так. Хотя тоже так себе термин, конечно. Но как бы то ни было, на территории и на подступах к ней не наблюдалось ни паники, ни лишней беготни, что уже радовало. У машин чинно стояли, негромко и сугубо технически, без злобы, матеря какой-то подшипник, Салин с Петровым, при нашем появлении перешедшие на исключительно чистый и литературный русский язык. То есть практически замолчав, пытаясь обходиться одними предлогами и долгими междометиями. Мы махнули им, почти пробежав мимо.

На крыльце встречал верный Коля, вглядываясь в сумерки, как капитан с мостика корабля, и даже лицо было чем-то похоже — волевое, собранное, строгое, менее обычного хмурое.

— Ну как тут? — спросил я, поднявшись на ступеньки. Окся прошмыгнула мимо сержанта, легко хихикнув, и скрылась за дверью, откуда тут же раздалось что-то про угол и последнюю ногу Джураева.

— Тут штатно, — не выходя из образа ответил Чарный. — А там как?

— Там — как в сказке, — честно ответил я. — Чисто, красиво, шикарный вид. И шаром покати. У нас стол да койка.

— Бедноватая сказочка выходит, — вздохнул он.

— Ну, не всё сразу. Вон, водители починят подшипник, помогут с переездом. Вам-то хоть есть, чего перевозить… — не удержавшись, вздохнул и я.

Да, эти неожиданные изменения в статусе тревожили. Но не в части перехода из холостых в боевые, а в той, что вместо моей «звонкой» кельи я стал обладателем аж двух комнат, кухни и санузла. С балконом даже. И наверняка каждая из комнат тоже обладала повышенной слышимостью. Вспомнился не ко времени старый анекдот, когда делегация из СССР вылетала с визитом в Париж. Один из пассажиров поднял руку и спросил у стюардессы: «А как будет по-французски „я прошу политического убежища“?». Через ряд поднялся мужчина в сером костюме и при служебном лице: «А вы, Абрам Гершевич, с какой целью интересуетесь?». «Да ни боже ж мой, какие цели, шо вы такое говорите⁈ Я просто хотел узнать, кто с нами летит старшим от КГБ!».

— Вань… Между нами… — Коля мялся, чем удивлял и настораживал не меньше всего остального.

— Не тяни уже, режь давай!

— Резать — это тут и без меня полно умельцев, — отмахнулся санитарный казак. — У меня по жилплощади вопрос…

— Уже? Мы ж там толком и не побывали ещё! — удивился я.

— Да не тот вопрос! Тьфу, не перебивай ты, я и сам собьюсь… Ненашевы! — воскликнул вдруг он.

— Чего «Ненашевы»? — я даже обернулся на всякий случай, посмотреть, не обступала ли госпиталь династия плотников.

— Обещались с мебеля́ми помочь! Так что надо будет тебе унять как-то свою Палну, пока она тут пол Тамбова не приобрела, — улыбнулся Коля.

— Вот это очень удачно, — порадовался я, не обратив даже внимания на то, что сверхсекретная новость, озвученная совсем недавно в моей «громкой» каморке, стала, кажется, городским достоянием совсем уж в рекордные сроки. И отметив, как неожиданно приятно было слышать про «мою Палну».

— Ещё б не удачно! Лучшие краснодеревщики в области — тоже они! — довольно закивал Чарный. — Такой гарнитур обещали справить — что ты! Царский!

— Царский-то нам ни к чему бы, вроде, Коль. Вот прям совсем ни к чему, — покосился я на него.

— Ну, не то, чтоб царский, конечно, — понял промашку он. — Но для советского врача, которому факт наличия золотых рук лично подтверждают главные хирурги фронтов — сгодится, думаю.

— Да хорош уже, и ты ещё туда же, — принимать комплименты, особенно касающиеся работы, я так и не научился.

— Чего «хорош»-то? — пробурчал он. — Чего «хорош»? Вон, Николай Сергеич, как вслед паровозам ручкой помахал, так у себя в кабинете закрылся и не выходит вовсе. Не иначе, того, на нервной почве. Кабы не ты — кто знает, чем эта ихняя комиссия бы закончилась для него?

— А чего б ему стало-то? — удивился я. — Показатели хорошие, статистика отличная, больные, вон, как мухи выздоравливают, тьфу-тьфу-тьфу.

Коля явно цитату из Гоголевского «Ревизора» не оценил и уставился на меня тяжело.

— Ладно, не бери в голову. В книжке одной так писали. Нет, не в «Мурзилке», сразу говорю! — предвосхитил я рвавшееся из сержанта скептическое предположение. — «Вечера на хуторе близ Диканьки» читал? Вот, тот же автор.

— Ладно, ещё мы про книжки не говорили на ночь глядя. Чего делать-то будем?

— Как чего? Работать. Жить и побеждать, как партия и товарищ Сталин учат. Ничего особо и не поменялось, кроме того, что жить теперь станем соседями. Мы недолго в квартире были, никого из жильцов там не встретили, а по этажам ходить, в двери стучаться, что-то не ко времени, вроде, показалось. Вот как новоселье будем справлять — так со всеми разом и познакомимся, — сказал я. И добавил, подумав:

— Там, наверное, если не в каждой квартире, то уж на каждом-то этаже точно по чекисту. А то и по два.

— И чего? — как-то непонятно переспросил он.

— Ничего, говорю же. Жить будем, работать. В гости ходить друг к другу… если разрешат.

Но от развития этой мысли, которая никак не хотела нормально развиваться в темноте и на ночном холоде, пришлось экстренно отвлечься.

— Николин! — женский крик в пустом коридоре заметался ласточкой меж стен. Знакомый голос, родной. Но уж больно встревоженный.

Коля рванул дверь, я влетел внутрь так, будто мы жилмассив штурмовали. Вот только скорость продвижения была другая — неслись, как на пожар, а не выцеливали каждый тёмный угол прежде, чем хоть один шаг сделать, и гранаты вперёд на всякий случай не закатывали.

— Что тут⁈

Влетев в палату, из которой и донёсся крик, я увидел Оксану, что пыталась одновременно измерить пульс бойцу на кровати у левой стены, успокоить Марусю, которая, кажется, была близка к обмороку, и начать делать непрямой массаж сердца.

— На полуслове оборвался и взялся помирать, гад! — выкрикнула она.

Для простого человека в этой одной злой фразе было бы мало данных. Но мне хватило. Мгновенная потеря сознания, агональные вздохи, судорожно-хриплые, редкие тонические подёргивания, короткие. И губы, вон, в синеву уже пошли. Значит, это, скорее всего, не асистолия — там и пульс, и дыхание угасают относительно синхронно. Получается, фибрилляция желудочков. Встало сердце. И прошло уже, пока мы летели по коридору, секунд десять. И на то, чтобы его «запустить», у меня совсем мало времени. Но, если это на самом деле фибрилляция, то…

— В сторону всем!

Оценка состояния больного заняла как раз те полторы секунды, что потребовались мне, чтобы добраться до кровати, а остальным — убраться от неё.

— Я те дам, помирать на руках у моей невесты! — прорычал я.

И ударил.