Глава 9 · Ноги в руки — и по домам

Операционная была освещена очень ярко для этого времени, но мне всё равно казалась полутёмной. Восемь керосинок, «летучих мышей», свисали с потолка на разной высоте, тени по стенам подрагивали, будто от нетерпения. На инструментальном столике, накрытые стерильной салфеткой, рядами лежали детали будущего аппарата: кольца разного диаметра, тонкие, как вязальные иглы, спицы, дуги, гайки-барашки, шайбы. Откинь марлю — и всё это богатство замерцает матовым блеском нержавеющей стали. Тамбовские мастера-умельцы не подвели, и руки у них совершенно точно были золотые.

Капитан Козырев, уже «загруженный» эфиром, спал на операционном столе. Его правая нога, со следами недавнего геройства, была уложена на специальную ортопедическую подушку. Оскольчатый перелом обеих берцовых, осложнённый смещением. Леонид Ильич Степанов, наш гениальный рентгенолог, расстарался и сделал две прекрасные проекции, по которым было видно, что кости сходиться никак не хотели, а сама нога стала заметно короче. Хотя это было видно и без снимков. Тот самый бросок с ножом во время ночной атаки фашистских диверсантов на госпиталь, стоил Митяю почти четырёх сантиметров длины правой ноги.

Вдоль стен собрались все: Серафима, Гена, Губерман и Николай Сергеевич. У стола были Оксана с Катей и, конечно, Данайтис с двумя своими ассистентами — хмурыми, коротко стрижеными мужчинами. Большой опыт прошлой жизни и маленький — этой в один голос говорили мне: эти двое не фтизиатры или гигиенисты, это совершенно точно травматологи, притом опытные, матёрые. Тишина в операционной царила такая, какая бывает, наверное, в театре перед важной премьерой. Или на рассвете перед боем.

Я взял в руки рентгеновские снимки, закрепил их обычными бельевыми прищепками прямо на створке окна, и провёл карандашом по линии перелома.

— Итак, коллеги, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и размеренно. — Перед нами классический случай для внеочагового остеосинтеза. Оскольчатый перелом обеих берцовых со смещением и формирующимся укорочением. Наша задача — восстановить длину конечности, сопоставить отломки и зафиксировать их таким образом, чтобы исключить вторичное смещение. При этом — сохранить подвижность в суставах и дать пациенту возможность ходить. Понемногу — сразу, полноценно — через пару недель.

Один из травматологов Данайтиса, тот, что был пониже ростом, но пошире в плечах, кашлянул и подал голос:

— Товарищ Николин, вы сказали «ходить через пару недель». При таком переломе даже гипсовая повязка требует не менее месяца. Вы в этом уверены?

— Совершенно, — я кивнул, беря в руки первое кольцо. — В этом и заключается принципиальное отличие метода. Традиционная гипсовая иммобилизация выключает конечность из работы, что ведёт к атрофии мышц, к потенциальной деформации суставов. Мы же создаём внешний каркас, который берёт на себя нагрузку. Смотрите.

Я поднёс кольцо к ноге Козырева, прикидывая диаметр.

— Вот здесь и здесь, — я указал карандашом на снимок, — мы проведём по две пары перекрещивающихся спиц: одну пару на уровне верхней трети голени, вторую — на уровне нижней. Спицы фиксируются в кольцах. Кольца соединяются между собой резьбовыми стержнями. Вращая гайки, мы можем постепенно изменять расстояние между кольцами, тем самым дозированно растягивая кость. Без больших разрезов, кровопотери, гипса и последующей атрофии. Пациент просто встаёт на ноги, на обе, и ходит, прямо в аппарате.

Травматологи переглянулись. Тот, что повыше, поднял одну бровь, но в его глазах не было сомнения, а один лишь голодный, жадный профессиональный интерес.

— Работаем, — скомандовал я.

Первая спица, тонкая и острая, как шило, вошла в кость с характерным хрустом. Я работал привычно быстро, но аккуратно, помня расположение сосудисто-нервных пучков в тканях, куда точно не следовало тыкать железками. За моими движениями следили все в операционной, оценивая и запоминая каждый жест, каждое слово. Оксана подавала инструменты молча, ориентируясь на мои краткие команды, и не ошибалась даже в незнакомых и непривычных блестящих деталях. Катя Белова ассистировала под другой рукой. Мы с Данайтисом лишь однажды пересеклись взглядами над операционным столом, и я, кажется, заметил в его глазах одобрение.

Операция длилась чуть больше часа. Пришлось отложить два штифта — на них почему-то оказалась нарезана резьба не под нужные мне гайки. Очень порадовало то, что все детали были предоставлены с запасом. Не радовало то, что теперь ни деталей, ни запаса не оставалось. И то, что одну из дуг пришлось прямо во время операции «догибать» руками — исходный угол оказался неверным, а выяснять, на каком этапе была допущена ошибка, в чертеже или при изготовлении, не было времени.

Когда последняя гайка встала на своё место затянутой, а конструкция из колец и спиц надёжно зафиксировала отломки, я отошёл от стола. Спину привычно потягивало от напряжения, мышцы над лопатками застыли в камень, но с удовлетворением от хорошо сделанной работы эти мелочи не шли ни в какое сравнение.

Козырев медленно приходил в себя. Он заморгал, фокусируя взгляд и тут же уставился на свою ногу, будто оплетённую блестящей металлической паутиной. Спицы уходили прямо в кожу, «в мясо», соединяясь с кольцами, и вид у всего этого был, прямо скажем, непривычный. А для сорок первого года — и вовсе инопланетный, фантастический.

— Это чего это, Вань? — спросил он хрипло, не в силах оторвать взгляд от своей голени.

— А это, Митяй, новая директива партии, — влезла Оксана, вытирая руки полотенцем и улыбаясь одними глазами. Я заметил, как дрогнули уголки губ у Владислава Осиповича. — Всем, кто на сломанных ногах скакать надумает — сперва на ногу такую городьбу наводить, а потом и на башку их дурную, да спицами внутрь, если там понимания важности текущего момента нету никакого!

— Не пугай героя, Оксь, — улыбнулся я, перехватывая инициативу. — Эта конструкция, — я слегка постучал карандашом по кольцу, отчего оно издало лёгкий глухой звон, — позволяет перенести нагрузку со сломанных костей на внешний каркас. Можно ходить, опираясь на ногу. Но без фанатизма, конечно. Видишь вот эти гайки? Поворачивая их, мы можем менять расстояние между кольцами. По мере того, как будет нарастать костная мозоль, будем постепенно, миллиметр за миллиметром, выравнивать длину конечности. Так что к весне будешь снова бегать, как новенький, на одинаковых ногах. А пока — ходить важно, по-генеральски. Медленно, зато без костылей.

— А есть предел? — вдруг спросил высокий травматолог, не отрываясь от своего блокнота. — Насколько можно увеличить длину конечности?

— Ну, наверное, пока не надоест, — пожал я плечами. — Можно и на полметра растянуть, если задаться целью. Но, как говорят хирурги, зачем? Тратить годы на то, чтобы отрастить человеку ходули? У этого метода другая задача: восстанавливать повреждённые конечности, исключая возможность инвалидизирующих укорочений. Ведь если одна нога на ладонь короче другой, да даже если на четыре-пять сантиметров — это уже приговор, «нестроевик», дорога в писари или складские учётчики.

Слово «писари» заставило Козырева вздрогнуть. Он посмотрел на свою ногу, на этот металлический каркас вокруг неё, уже без прежних страха и недоверия. Теперь во взгляде его читались лишь огромное облегчение и уважение. Было такое чувство, что он вот только что осознал вполне себе возможную перспективу сменить армейскую разведку на тыловые склады, и трезво содрогнулся.

Два врача Владислава Осиповича продолжали строчить карандашами в блокнотах. Кажется, уже во вторых по счёту — первые они исписали ещё при подготовке к операции. Не прекращали писать и в процессе, пока я сводил отломки, фискировал штифты. Думая о том, что следующим заказом Таниному папе или товарищам с Энгельса будут пластины и спицы, болты и шурупы, целый набор.

На то, как Козырев осторожно слез со стола и ушёл в свою палату, озираясь время от времени недоумённо, поддерживаемый Колей и Ваней Губерманом, Данайтис смотрел крайне задумчиво.

— Отличная работа, Иван Николаевич. Думаю, основные моменты мы поняли, дальше поможет только практика. Так ловко управляться с этими деталями сразу не выучиться.

Я постарался сохранить невозмутимое лицо, думая о том, что опять прокололся, как неумелый шпион, и что версия о придуманном мной чудо-аппарате, которым ещё только предстояло научиться пользоваться, полетела к чёртовой матери. Ну не разведчик я, не разведчик. Я — врач, который не мог себе позволить лишнюю задумчивость или театральность над «загруженным» наркозом пациентом. Потому и работал привычно, быстро.

— На десятый день сделаем контрольные снимки. Там будет соединительная ткань, её мы, конечно, не увидим, но если будет опасность вторичного смещения или образования ложного сустава — заметим и исправим, — да, «стрелки перевёл» я слишком уж «в лоб», но ничего умнее не придумалось. Травматологи застрочили в блокнотах ещё яростнее. — Через три недели начнётся обызвествление, и на рентгене костная мозоль станет видна. Формирование закончится через два-три месяца, полное сращение наступит в течение четырёх-шести месяцев… Наверное.

Последнее слово, будто брошенное вдогонку тезисам, известным по учебникам и практике прошлой жизни, прозвучало, как мне кажется, довольно странно, но коллеги внимания не обратили. Или сделали вид, что не обратили.

— Блестяще. Я повторюсь, это отличная работа. И широкая перспектива применения. Думаю, в ближайшие дни мы досконально изучим этот метод, сравним выводы и результаты с теми, что получат коллеги в Москве и Новосибирске. Но в его пользе и эффективности я и так не имею никаких сомнений.

На этом «Николинские фокусы», как говорил хмурый Покровский, или «чудеса доктора Николина», как втихаря говорили все остальные, не закончились.

Старики, Степаныч с Пантелеичем, а с ними ещё один, незнакомый мне, с бельмом на глазу, толпились у «инвалидного» поста, требуя пропустить их или позвать меня. Мы как раз спускались по лестнице, и толпа в белых халатах замерла на ступеньках, с интересом глядя за тем, как я ускорился вниз.

— Здоро́во, отцы! Чего за шум? — спросил я.

— Товарищ Николин! Двоих знаю, у третьего доку́мента нет, — пожаловался на них сержант Джураев, опять оказавшийся на переднем краю.

— Да он вечный раззява, Васька-то Косой, кованый топор! — горячился плотник. — Ну вот кто ж на режимный объект без бумаги суётся?

Сам он, как опытный и практически родной в «четырёхсотом», кажется, уже забыл о том, как совсем недавно робел и отворачивался при виде перебинтованных и загипсованных.

— Мы мальчонке руку-то, руку сладили, товарищ дохтур! — не отставал от друга старший Сухоруков. Пока стоявший, едва ли не пританцовывая от нетерпения на костылях и той же самой старой деревяшке.

— Товарищ Джураев, пропусти, пожалуйста, э́кспертную группу протезного цеха, — важно, с серьёзным лицом, обратился я к сержанту. — Под мою ответственность.

Тот кивнул не менее ответственно, обратившись к старику с бельмом:

— Фамилия, имя, отчество?

— Миронов я, сынок, Василий Алексеевич, — с готовностью выдал дед.

Постовой внёс данные со временем посещения в журнал и лишь после этого убрал с прохода костыль.

— Так, ну-ка не крутись, кованый топор! — прикрикнул Ненашев на Серёжку.

Все дети в палате с разинутыми ртами смотрели на толпу незнакомых врачей, что пришла вместе со знакомыми. Они замерли на койках, как суслики у нор, и только время от времени перешёптывались еле слышно те, кто занимал одну кровать вдвоём. Таня смотрела на дедушку и его друзей с гордостью, а Серёжа, тот, которому были обещаны два железных пальца, явно не мог усидеть на месте — так ему хотелось пощупать обновку. Новую руку. Но строгий голос плотника и моё не менее строгое лицо чуть помогли ему успокоиться.

Бандаж закрепили, застегнув маленькие латунные пряжечки, как на сандаликах, какие были у меня в раннем дошкольном детстве. Трос, пропущенный через кольцо в районе локтя на гильзе протеза, затянули в каком-то подобии крошечных тисочков или струбцины.

— Ну-ка, малыш, давай, пробовай! — выдохнул дед с бельмом. Остальные только кивнули отрывисто, тряхнув бородами.

Серёжа, вспоминая виденное в прошлый раз, когда я объяснял принцип действия тягового протеза, закусил губу. От напряжения и волнения у него аж пот на висках выступил. Мальчик отвёл плечо назад. И ничего не произошло.

— Спокойно, — ужас, что полыхнул в его глазах, заставлял говорить и действовать твёрдо, решительно. Подвести мальчишку я точно не мог, не простил бы себе такого. — Дай-ка ключ.

В ладонь сам собой, как скальпель или зажим, впрыгнул рожковый ключ на десять. Пантелеич наверняка впервые ассистировал врачу, но вышло у него так, будто годами тренировался.

— Длинноват чуть тросик. Подтянем. Кусачки!

Они тоже появились в руке самостоятельно, сменив ключ. От звука, с каким я перекусил витую струну, Серёжа вздрогнул всем телом. Ну так под самым ухом, считай, щёлкнуло-хрустнуло.

— Давай ещё раз, — велел я.

Он снова потянул плечо назад, медленно. Блестящая клешня, больше похожая на лапки пассатижей, раскрылась. Он дёрнулся от неожиданности, вытаращившись на неё — и она с негромким щелчком сложилась обратно.

— Полагаю, коллеги, это вполне можно считать первыми аплодисментами, — раздался в тишине спокойный, протяжный голос Данайтиса. — Советская медицина и техника сотворили очередное чудо. Пока маленькое, и пока одно. Но это только пока.

И палату наполнили звуки хлопков и криков, взрослых и детских. Но я их будто и не слышал, глядя на то, какими глазами смотрел на новую «руку» Серёжа. Мальчик, хотевший стать сапожником, как его отец, ушедший на войну.

Комиссию провожали всем госпиталем, кажется. Попутно отметив, что возле палаток, которые, наверное, решено было оставить тут на постоянной основе, стояли часовые, а рядом появился навес для дров и автоцистерны с водой.

Товарищ генерал-майор обнял Данайтиса и Покровского, пожал руку мне и остальным хирургам, говоря какие-то сугубо протокольные фразы о смы́чке армии и медицины, о нелёгком труде военных врачей. Мы понимающе кивали. Рассказами про труд тут удивлять было некого. Первая партия комиссии отбыла в сторону Воронежа одним эшелоном.

Вторая, бо́льшая часть, где были исключительно врачи, хотя в этом, наверное, и нельзя было быть уверенным полностью, отбывала в противоположном направлении, вместе с эвакуирующимися дальше в тыл ранеными. Многие из которых позавчера прибыли сюда и прошли-пролетели через вот эти самые палатки.

Владислав Осипович говорил гораздо меньше Андрея Игоревича, но куда живее, человечнее. Он поблагодарил весь личный состав «четырёхсотого», отметил высочайшую квалификацию каждого, отдельно порадовался, как нам всем повезло с товарищем Покровским, «отцом родным». Николай Сергеевич, кажется, даже растрогался.

И уже перед тем, как подняться по лесенке в вагон вслед за своими, он обнял Оксану, а следом за ней — и меня.

— Ну что, товарищи? Может, и свидимся ещё? Продолжайте в том же духе, отлично у вас получается. Ну и… совет да любовь!

Мы махали вслед вагону, уносившему на север ещё одного хорошего человека, с каким довелось познакомиться на этой войне. И в том, что мы ещё свидимся, у меня почему-то не было ни малейшего сомнений. Этот «Вяз-одиннадцать» наверняка ещё не раз передаст кому-нибудь какой-нибудь код…

— Ну, пошли, что ли, Вань? — стальная Оксана Пална как-то совсем по-детски нерешительно потянула меня за рукав.

Площадь почти опустела, наши госпитальные, перешагивая рельсы, спешили обратно, огибая товарную станцию.

— Пойдём. Только не туда. — и я шагнул в противоположную сторону, к зданию вокзала.

— А куда? — удивилась Смирнова.

— Сейчас покажу, — сделал я загадочное лицо. — Знаешь такую поговорку: «сопливых вовремя целуют»?

— Ты к чему это, Вань? — она насторожилась и на всякий случай утёрла нос левой рукой. Правая, тёплая, маленькая, лежала в моей.

— Погоди минутку, всё расскажу, — тянул я интригу.

Мы обошли здание вокзала, миновали Вокзальную площадь, прошли мимо дома культуры, на фасаде которого гордо значилось: «Знамя труда». И свернули во дворик, к трёхэтажному дому с одним подъездом посередине и табличкой «116».

— Я кричать начну, — как-то неуверенно сообщила она, подходя ко входной двери.

— Это к бабке не ходи, — согласно кивнул я, заходя в тёмный подъезд.

Мы поднялись на третий этаж, прошли по коридору до двери с номером «9».

— На, — протянул я ей ключ. С той же цифрой на деревянном бочоночке.

— Это чего, Вань? — едва слышно ахнула она.

— Это? — я внимательно сверил изображения на «брелоке» и двери. — Трёхколёсный велосипед. Не похоже? Тогда аэроплан. Тоже нет? Тогда это дом, Оксан. Это наш с тобой дом.

Кричать она не стала. Но слёзы в глазах появились, а рот приоткрылся.

— Вот только… — свёл грустно брови я. Её тонкие наоборот подскочили. — Пустить внутрь я тебя никак не могу. Правов таких не имею.

Она не дышала. Нет, определённо, следовало прекращать мне так издеваться над героической военфельдшером.

— На-ка вот, читай, — вынув из-за пазухи ордер, протянул ей. — Вишь, чего написано? «Николину И. Н. и его семье в составе супруги Николиной О. П.». А ты всё Смирновой так и ходишь! Беспорядок нарушаешь!