Глава 8 · Нашли героя

Мы продолжали смотреть на танцевавший огонёк керосинки.

Мне было, как ни странно, совершенно, вот просто абсолютно всё равно, что за позывной и что за код он только что называл. То, что моя «каморка папы Карло» отличалась, так скажем, повышенной слышимостью, делавшей доступной всё, сказанное здесь, не только папам Карло, но и прочим неизвестным Карабасам Барабасам, я прекрасно знал. В том, что по первому сигналу меня бросятся вязать даже Мальцевские — тоже ни капли сомневался. Тревожило только то, что аппарата Илизарова я пока так и не увидел. И перед Оксаной было неудобно.

— Вот оно как, — тихо проговорил я, не отрывая взгляда от пляшущего в колбе огонька.

— Так, Иван Николаевич, — ответил Данайтис, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства, ни сожаления. Одна только напряжённая усталость. — Я действительно хотел бы, чтобы моя задача в комиссии ограничивалась только проверкой вашей работы. Но вы сами понимаете: она, ваша работа, не может не вызывать вопросов.

Я кивнул, потому что понимал, отчётливо и твёрдо. Но перед Оксей всё равно будет неудобно…

В этот момент дверь открылась. Не нараспашку, а аккуратно, деликатно даже по позднему времени, чтоб не скрипнуть. На пороге оказались давешний товарищ Паньков, старший от НКВД на недавней экстренно-пожарно-обморочной стройплощадке, а за ним — привычно хмурый Коля. Только вот лицо его, которое я за эти месяцы, кажется, изучил вполне, было странным. Он не то сочувствовал мне, ожидая, что суматошного доктора Николина наконец-то вот-вот заберут и разъяснят… не то собирался вытащить Наган и отбить меня, возможно, ценой собственной жизни. И это было очень тревожно.

— Товарищ дивврач, — кашлянув, «обозначился» лейтенант госбезопасности.

— Да-да, — моргнул, отводя глаза от пламени, Данайтис. — Товарищ лейтенант, согласно полученным мною в штабе округа инструкциям и задачам, я подтверждаю, что навыки и умения доктора Николина не имеют связи с немецкой, английской, французской или иными, известными мне, европейскими школами хирургии. Связи их со школой Северо-Американских Соединённых Штатов я также не усматриваю. Версию о том, что Николин — советский хирург-самородок, подтверждаю полностью. Настаиваю на том, что его методики лечения и протезирования должны как можно скорее быть описаны и тщательнейшим образом изучены специалистами. Со своей стороны обеспечу всемерное содействие, лично подготовлю и предоставлю рекомендации для Главного военно-санитарного управления, чтобы изучение это состоялось как можно быстрее.

Лицо Чарного поменялось. Моё, надо полагать, тоже. Паньков смотрел, не моргая, на Данайтиса, наверняка запоминая каждое слово, включая сложные и неожиданные. То есть все подряд.

— Ну и что же это такое, товарищи? У Ивана Николаевича, как выясняется, женитьба на носу, а он в таких стеснённых условиях жить вынужден. Я понимаю, что военное время, что есть, конечно, задачи, не менее важные. Но коммунистическая партия и товарищ Сталин, опираясь на труды товарища Маркса, учат нас: «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Способности его сомнений не вызывают ни у кого, и я лично их всецело подтверждаю. А потребностей-то только и всего, что крыша над головой, комната, где встать, разведя руки, можно не только по диагонали.

Теперь глаза на лоб полезли и у лейтенанта. То, как умело и ловко цитировал дивврач источники, и в самом деле восхищало. Бы. Только вот сил восхищаться я как-то в себе не находил — видимо, все ушли на удивление.

— Я категориччески настаиваю на скорейшем выделении товарищу Николину отдельной жилплощади, — сухо и по-балтийски протяжно резюмировал Данайтис.

Паньков странно передёрнул плечами, будто отгоняя тревожную невозможность ситуации: медицинский генерал в тёмной кладовке требовал от лейтенанта госбезопасности квартиру для военврача третьего ранга.

— И я буду ходатайствовать о представлении Ивана Николаевича к очередному званию и, вероятно, к Сталинской премии, после того, как каждая из его методик в хирургии, травматологии и протезировании будет детально описана и изучена, как и отчёты о динамике каждого конкретного случая их применения, — так же сухо добил Владислав Осипович. Всех в комнате добил.

Гулко, с каким-то аж подвывом, сглотнул за спиной лейтенанта Чарный, глаза которого были выпучены сверх всякой меры, как у больного Базедовой болезнью. Закашлялся я, подавившись воздухом, что стал в каморке как-то ощутимо гуще и плотнее — не вздохнуть. Задёргалось, сбрасывая чёрные ниточки копоти на стекло, пламя в керосинке.

— Товарищи Николин и Чарный, — каким-то деревянным голосом проговорил Паньков.

Коля умудрился будто обтечь его, просочившись в нашу с ним камеру-келью, хотя чекист стоял в дверях скалой, не шелохнувшись. Я поднялся с койки, даже не пытаясь понять, что же это такое тут творилось вокруг. Но успел заметить, как в очередном блике огонька лицо дивврача, кажется, тронула улыбка. Но гарантии не дал бы — самого меня слишком много, что тронуло за эти несколько секунд. Чуть весь целиком не тронулся.

— Согласно выписки из решения Тамбовского горисполкома, — дерево в голосе лейтенанта стало позвякивать металлом, будто бы торжественной звонкой медью. Человек-оркестр прямо, ты погляди-ка. — Нумер девятьсот семьдесят семь дробь двенадцать от двадцать третьего октября одна тысяча девятьсот сорок первого года…

Чарный сел на койку, потянув за собой и меня, как гиря на дно. Кровать под нашей тяжестью тяжело вздохнула. Мы же с Колей как-то и не дышали вообще.

— «О предоставлении служебной жилой площади товарищам Николину И. Н. и Чарному Н. С.» — продолжал монотонно, но торжественно Паньков, — вышеозначенным товарищам выделены из городского жилого фонда квартиры за нумерами девять и двенадцать в жилом доме по адресу: улица Интернациональная, дом сто шестнадцать.

Мы переглянулись с Колей. Вроде бы только шеи повернули, но он почему-то едва не сполз с койки весь — мне пришлось придержать друга за рукав.

— Прошу принять ордера, ключи и расписаться в получении.

Паньков с третьей попытки вытянул из-за спины сбившийся планшет, со второй открыл его и выдал нам бумаги и два ключа с номерными бирками на деревянных бобошках, как в старых гостиницах.

Мы синхронно приняли полученное, опустили глаза, и так же синхронно поменялись — мне достался ордер на двенадцатую, которая была выделена Коле, а ему на девятую, нашу с Оксей. И всё это —в полной тишине.

С Владиславом Осиповичем говорили на лавочке под клёном. Над Тамбовом висела мёрзлая тёмная осенняя ночь, светомаскировка города была, по крайней мере там, докуда мой глаз доставал, полной — ни лучика, ни блика. Ночью, кажется, даже печей не топили, чтоб искры не летели, хотя откуда-то чуть тянуло дымком, добавляя морозному воздуху едва уловимую малость уюта и тепла. Так бывает, когда идёшь по зимнему лесу, и замёрзший нос начинает чуять далёкие запахи жилья — это сразу прибавляет сил, вне зависимости от того, сколько ты уже месишь снежную целину. И ноги сами несут быстрее.

— Я не знаю, откуда эти ваши навыки, Иван, — продолжал Данайтис. — Но меня это и не волнует. Я вижу то, что должен видеть врач и патриот. Вы, если бы в эшелоне не было меня и моих, справились бы и один. Да, не всем помогли бы, медленнее бы шла работа. А под конец наверняка начали бы ошибки допускать от усталости. Есть предел человеческим возможностям. Не надо часто выходить за него. Вы, кажется, были контужены?

— Был, — кивнул я.

Дивврач говорил понятные и ожидаемые вещи. И, кажется, сам прекрасно понимал, что тут я послушаюсь вряд ли. Потому что и сам был таким же, сам работал до обмороков у операционного стола. И сам встал рядом со мной, хотя до этого почти шесть часов непрерывно оперировал в военно-санитарном поезде. Но как врач, он обязан был это сказать. Мне, которого ещё не поймёшь, что именно убило в прошлый раз — очередь в грудь и голову, или инфаркт, третий по счёту, полученный, как и первые два, за работой.

— Тем более. У вас светлая голова и золотые руки, коллега. Я понимаю, что вы вряд ли послушаете моего совета.

Я вздрогнул, поняв, что он только что озвучил мою же мысль. Видимо, никуда оно не девалось, то самое профессиональное и личное понимание двух хирургов, двух патриотов, двух русских мужчин.

— Я бы рекомендовал хотя бы треть рабочего времени отводить на лекции или показательные операции. Или совмещать одно с другим.

— А кому читать? — только и спросил я.

— О, в учениках недостатка не будет, — улыбнулся он, судя по голосу. — Сейчас готовятся ускоренные выпуски хирургов. Из Воронежа, из Рязани приедут в первую очередь. После — из Пензы и Саратова. И наверняка — из Москвы. Хотя, пожалуй, персонального вызова в столицу вам следует ждать быстрее.

Наверное, у меня на лице даже в темноте отразилось моё отношение к подобным вызовам, потому что он улыбнулся ещё шире, и пояснил:

— Вы же не думаете, что Николай Нилович или Ефим Иванович сами поедут к вам на лекции с тетрадками, на перекладных, под бомбами?

Я только головой покачал, давая понять, что вовсе не настаиваю на том, чтобы начальник Главного военно-санитарного управления, товарищ Смирнов, или уж тем более главный хирург Красной Армии товарищ Бурденко тряслись по дороге сюда, теряя время, которого им наверняка и так остро не хватало. Память подсказала, что в сентябре 1941 года Бурденко попал под бомбардировку где-то возле Ленинграда, был контужен, перенёс инсульт, спровоцированный контузией, и сейчас находился или в Куйбышеве, или в Омске. Судя по тому, как пропала улыбка с лица Данайтиса, он тоже думал об этом же.

— Я приложу все усилия, Владислав Осипович, — честно ответил я. От всей души порадовавшись тому, что это был не приказ старшего по званию, а лишь личная рекомендация от опытного коллеги.

— Не сомневаюсь в вас, Иван, — кивнул он. — Продолжайте работать, продолжайте учить и изобретать. Про ваш аппарат остеосинтеза в управлении уже ходят невероятные байки, но Валентина Валентиновна затребовала себе опытные образцы и копии всех ваших записей. Наверное, уже и опробовать довелось… Гориневская, главный травматолог, — пояснил он, когда заметил, как я повернул голову.

— Вот как? Здорово, — ну, этого стоило ожидать, конечно. Энтузиасты — энтузиастами, но сделать что-то между сменами на заводе Тамбова по просьбе странноватого военврача третьего ранга — это одно. А… а я даже думать не хотел, кто и кому ставил задачи по изготовлению того прототипа, который уже могла опробовать главный травматолог Красной Армии.

— Я ожидаю завтра-послезавтра свой образец. Если вы ещё будете в Тамбове — можно было бы провести показательную операцию, — предложил я.

— Завтра точно буду. А вот на новоселье остаться, увы, никак не смогу. Но непременно пришлю подарок на свадьбу, — я слышал, как он улыбается, и сам улыбнулся в ответ. В темноте, которая сейчас никакого значения для нас не имела.

— Вань! То есть товарищ Николин, — быстро исправился и сбавил громкость Коля, увидев рядом со мной Ванько и Данайтиса.

После полудня следующего дня, после обхода и осмотра процедур с «зеркальными камерами», мы сидели за нашим угловым столом в столовой, Зина только что отошла, оставив перед нами полные тарелки, отдать должное содержимому которых никто не постеснялся. Война, как говорится, войной…

— Товарищ дивврач, разрешите обратиться… — начал Чарный, подходя к нам строевым шагом.

— Разрешаю. Не тянитесь, сержант, тут все коллеги, все медики, — махнул рукой с зажатой в ней горбушкой Владислав Осипович.

— Товарищ… короче, там Танин папка прискакал на рысях, и у него чемодан целый железяк каких-то с собой. Глянешь? — выпалил Коля.

Я едва ли не с болью посмотрел на алый аж борщ, над которым клубился парок, на горбушку ржаного, которую только что натёр по глянцевой корочке долькой чеснока.

— На правах старшего, в том числе по званию, приказываю безжалостно уничтожить продовольствие, а уж потом приступать к работе. Работа никуда не денется, а бросать такой борщ — просто недопустимое хамство! — спас ситуацию Данайтис, показав наглядным примером, как следовало уничтожать первое, а за ним и второе. И компот.

Мы и упавший за наш стол по жесту дивврача Коля смета́ли всё за считанные минуты и быстрым шагом покинули царство Плетнёвой, составив подносы с пустой посудой на этажерки на колёсиках. Которых, кстати, ещё позавчера тут, вроде бы, не было. Видимо, изобретательство — крайне заразная штука.

— Товарищ Николин! Всё готово! — отчитался начальник цеха, с гордостью кивнув на фибровый чемодан вполне приличного размера.

— Отлично! Коллеги, это — товарищ Сухоруков, Степан Фёдорович, с завода «Ревтруд». Это Владислав Осипович Данайтис, дивизионный врач, и Иван Аркадьевич Ванько, военврач первого ранга, — представил я их друг другу.

Танин папа онемел, переводя глаза с одного на другого, пытаясь одновременно и встать по стойке «смирно», и оправить спецовку. И то, и другое получалось весьма посредственно.

Но на него никто особо уже и не смотрел — три врача уселись на корточки прямо в коридоре, глядя в распахнутый чемодан, как в раскрытую остросюжетную книгу. Как по мне — так в шедевр мировой литературы, по крайней мере медицинской — точно.

Здесь в специальных отделениях, заботливо и аккуратно вырезанных в плотно подогнанных досках, лежали спицы, штифты, кольца и дуги. И от тех, какие я видел в моём времени, кажется, почти ничем не отличались. В углублениях под крышечками обнаружились шайбы разных толщин и гайки, обычные и «барашки».

— Коль! Хватай всё это добро, срочно найди Оксану, пусть разберёт по биксам — и в автоклав! У нас же в пятой сложный перелом был? — мозг заработал быстро, но ему неожиданно помогли.

— Товарищ Николин, возможно, есть шанс помочь капитану Козыреву? — откуда за спиной взялась Окся, я не понял, и даже то, что она предлагала, дошло до меня не с первого раза. Но зато уж когда дошло…

— Точно! Товарищ Смирнова! Организовать стерилизацию инвентаря, подготовить третью операционную и ранбольного Козырева! — я аж выдохнул, улыбаясь, глядя в серые глаза героической и железной, но такой родной военфельдшера.

— Будет сделано! Тащи за мной этот гроб с гвоздями, Коль, мать-то его, — привычно отреагировала она, а Данайтис только хмыкнул.