Глава 2 · Ошибка

Не будь я хирургом, и будь моя воля — я, наверное, вколотил бы ему иглу поглубже. Но воля была не моя, и врачом я оставался по-прежнему. Поэтому и перехватил руку Березина, которая опять явила чёрный «Тульский Токарева» быстрее, чем можно было ожидать.

— Рано, Андрей Ильич, — вырвалось у меня.

— Думаешь? — не сводя глаз, смотреть в которые не хотелось совершенно, от водянистых фашистских, прохрипел Березин.

— Уверен, — почти так же, как он сам не так давно, кивнул я. — Рано. Легко отделается, паскуда, жалко. Дайте мне хотя бы недельку.

— Зачем? — он уже не так сильно старался поднять ствол, преодолевая сопротивление моих рук, явно включаясь в игру на лету.

— Подлатаю его маленько, чтоб пожил ещё чуток.

— А потом? — в голосе старого чекиста прорезался интерес. Так, не заиграться бы мне, и не переиграть.

— А потом я ему вырежу грудинно-ключично-сосцевидную мышцу, — оскалившись, сообщил я. И добавил, — Или обе.

— А это зачем? — растерянностью в вопросе Деда и не пахло, чисто деловое уточнение.

— А чтобы башки поднять не смог, сука, — я подпустил в голос безуминки. Той, какая приходит после боя, после того, как на твоих глазах «двухсотят» тех, с кем ты утром смеялся и пил чай. — Чтобы фашистская гадина никогда больше не подняла голову. А потом наложу струбцинку ему на бедренную кость и начну ручку крутить. Ме-е-едленно…

Кажется, с безуминкой я всё же переборщил. Оля ахнула и отпрянула, едва не прыжком скрываясь за спиной Владимира. Который хмурился откровенно опасно. Явно выбирая, как бы меня половчее связать или хотя бы оглушить.

— Зачем струбцинку? — прищурился Березин.

— В надкостнице много нервных окончаний. Это будет очень, о-о-очень больно, — я склонил голову к плечу, приоткрыв чуть рот, кровожадно. Ахнула теперь и Белова, следившая за тем, чтобы советская донорская кровь правильно вливалась в фашистские вены.

Немец, Шульц он там или «Гефест», не двигался. Только левое нижнее веко выдавало напряжение. И вон та жилка на виске. И мизинец тоже дрогнул дважды. Боишься, когда страшно, шпионская морда…

— Коля, проследи за герром Шульцем. Донести до госпиталя, который он, сука, раз пять уже пытался уничтожить, бережно, ласково, не-е-ежно, — начал я, не отводя глаз от немца. — Полная иммобилизация, полнейшая, чтоб только моргать мог и ссаться. Помнишь, как Сличенко тогда схомутали?

— Помню… — пробормотал Чарный. — Вань…

— Вот точно так же. Катя, загрузи его так, чтобы шесть часов проспал. Прямо сейчас, — перебил я его, командуя Беловой.

Та только кивнула, сразу же вводя иглу в трубку системы. И уже через несколько секунд водянистые глаза стали мутнеть, веки всё неохотнее поднимались и наконец сомкнулись окончательно.

— Тащите его в операционную, братцы, — велел я, поднимаясь. Нормальным тоном.

— Ого! Ты глянь-ка! — Березин ткнул в бок Войлошникову тем, что было под рукой. Точнее, в руке. Стволом «ТТ». — Алейников! Столяров! Ну, арти-и-ист!

— Скорей уж Абрикосов, — буркнул Вова, покосившись на панибратски торчавший под рёбрами пистолет без всякого удовольствия. — Борис Ливанов.

— Да? — с сомнением глянул на меня Дед, убирая оружие. — Ну да, на Абрикосова чем-то и впрямь смахивает.

— Глаз у тебя дикий был… коллега, — не сразу подобрал обращение ко мне казак-хирург. — С такими только и убивать.

— Рано, — повторил я уже ему, наклоняясь из стороны в сторону, разминая многострадальную поясницу. — Ему ещё жить да жить. Но нервно и очень тревожно. И начнёт он уже тогда, когда действие обезбола спадёт, через… шесть?

— Да, Иван Николаевич, шесть часов, — звонко, весело даже откликнулась Катя, убиравшая шприц в пенальчик.

— Вот, через шесть часов очнётся он, начнёт так же дёргаться, проверяя руки-ноги, на месте ли? Увидит, что перед ним — стена, над ним — кусок потолка, и шевелиться он не может. Задумается крепко. А потом придут специально обученные люди и начнут долгую беседу по душам, — пояснил я.

— А если перед носом — сырые старые кирпичи, а над головой — низкий потолок с паутиной? — с интересом уточнил Дед.

— Не перебор ли? — усомнился я. — Нет, подштопать его Серафима успеет, можем хоть в подвал отнести, хоть на чердак, это как скажете.

— Прав ты, пожалуй, — пожевав губами, согласился старый чекист. — Перебор. Может, ещё какие мысли есть?

— Масса… — я перестал раскачиваться. И посмотрел на холмики под плащ-палатками. — Катетер мочевыводящий ему поставить надо. И векорасширители. Чтоб, тварь такая, даже моргать не мог.

— Лихо, — негромко проговорил Березин.

— Война, — согласился я, не находя сил отвести взгляда от восьми тел, ещё вечером бывших живыми советскими людьми. У каждого из которых наверняка были родители, дети, братья, сёстры, друзья. Каждый из которых ещё недавно ходил, разговаривал, дышал. — Только если ему кого-то опознавать надо будет — лучше с этого и начать.

— Почему? — опять с чисто научным интересом озаботился старый чекист.

— Потому что сам моргать он не сможет, глаза увлажняться не будут. Зудеть начнут, сперва немного, потом… Потом много. Слёзной плёнки нет, капать ему капельки для увлажнения роговицы, наверное, тоже не с руки никому. Поэтому через несколько минут — сухость, жжение, рези, размытость зрения.

— А потом? — тем же тоном спросил Дед.

— Потом отёк роговицы. Светобоязнь. Конъюнктивит, — пожал я плечами.

— И?..

— И через несколько дней эрозии роговицы, это язвы такие. Кератит, это помутнение. Разрыв роговицы и потеря глаз, — лаконично закончил я. И Шиханова снова ахнула.

— Несколько дней ещё заслужить надо, — нехорошим тоном сказал Березин. И я понял, что Шульцу придётся выторговывать себе каждый даже не час, а каждую минуту, по очень суровому курсу. Но жалко мне его не было ничуть.

— А ты куда? — спросил Андрей Ильич, глядя за тем, как я собирал вещи обратно в санитарную сумку.

— Как куда? Рабочий день же. Хоть он и ночь. Только начался, а уже не нравится. Но ему всё равно, — снова пожал я плечами.

— Кому? — уточнил Дед.

— Дню. Моё отношение к работе её не волнует. Значит, и меня волновать не должно.

— Резонно. Может, хоть часок подремать успеешь?

— Может, и успею. Только сперва надо Мухина глянуть.

— Тяжёлое ранение? — нахмурился он.

— Не особо, наверное. Должен поправиться. Поставлю на ноги, — уверенно сказал я. — Тем более он же вам второй самолёт уже должен.

— За «Гефеста» Родина простит ему самолёт,— не принял шутки Дед. — Как простила предыдущий за командарма и члена военсовета.

Глаза у Вовы и Ольги снова округлились. Я только отмахнулся, дескать, это дело прошлое, мало ли чего у нас тут в «четырёхсотом» не бывало. И кого.

— Щедра Родина, — кивнул я, поджав губы.

— А ты как думал? — согласился Березин. — Щедра и широка.

Я замолчал, уловив прозрачный намёк. Про то, что восток бывает дальнее, а север — крайнее, особенно если неосмотрительно бесить чекистов, прекрасно помнили и через восемьдесят лет. Другое, правда, забывали. Многое

— Служу Советскому Союзу, — опять не совсем к месту вырвалось у меня.

— Служи. Служи, Ваня, — вполне мирно, кажется, отозвался он. — Как ты говоришь? «Векорасширители»? Ох, и выдумщик ты, ох, и затейник…

— А чего там бахнуло? — ещё более не к месту спросил я.

— А вот сейчас и узнаем, наверное, — вздохнул Дед. А я услышал рёв автомобильного двигателя.

Лучи фар, качаясь и дёргаясь, показали, что машина свернула с Товарной на Петропавловскую. И совсем скоро из подлетевшей и остановившейся с заносом Эмки выскочил едва ли не прежде, чем она встала, Васин.

— Товарищ… — начал было он на бегу. Широко, не по-чекистски, распахнув глаза.

— Кратко! — рявкнул тот.

— Институт… микробиологии, — в два приёма выдохнул старший лейтенант.

И мне сразу стало гораздо холоднее. Потому что ветер дул с той стороны, откуда прозвучал взрыв. И из-за того, что второе слово в названии института было «эпидемиологии».

— Всем бегом в госпиталь! — мой голос аж зазвенел в холодной темноте. — Тела оставить! Бего-о-ом!!! Дышать через ткань, у кого есть повязки — надеть!

В коридоре «четырёхсотого» нас, влетавших, встречал изумлённый Джураев, уверенно стоявший на двух ногах, и то, что одна из них «не родная», понять было трудно, почти невозможно.

— Документы! — строго заступил он путь Вове, тянувшему за собой Ольгу, уткнувшуюся носом в рукав.

— Эти со мной, сержант! Сейчас вообще не до режима, извини, — успел я обернуться, и очень вовремя. Потому что Джураев имел все шансы прямо сейчас получить непосредственно в овал лица от Войлошникова — такое было выражение у казака, говорящее. Без единого звука, понятно, но слов цензурных там точно не было. Он, как та девочка с шуточной картинки моего времени, умел матом смотреть.

— Есть, товарищ военврач второго ранга, — отшагнул он. Наверное, почуяв то же самое.

— Серёга! — Мальцев как раз выскочил из дверей со злым лицом, со второго этажа, наверное. Или и в самом деле из подвала. — Закрыть периметр немедленно! Всем средства защиты дыхания, персоналу и твоим в первую очередь, потом раненым. И всем клеить окна!

— Так заклеены же, — бросил он, косясь на молчавшего пока Березина.

— Значит, по второму разу! — рявкнул я, понимая, что ору на него зря, но уже не имея сил остановиться. — Я даже думать не хочу, чего там садануло, в том институте!

Вместо «садануло» слово было другое, но поняли все его быстрее.

— Ну-ну-ну, ты чего так разошёлся-то, Ваня? — неожиданно мягко спросил Дед, подходя ближе и заглядывая мне в глаза.

— Если не поздно — спасём хоть кого-то. Если оставим двери настежь — все поляжем. Что там было, чума, ящур? — резко ответил я.

— Тише, Николин! — а вот теперь мягкость ушла, как и не было её.

— Виноват! — вытянулся я.

— Пока нет, но шансы имеешь! Прекратить панику и суету!

Панику? Суету⁇ Если на город оттуда надует стафилококковый энтеротоксин В — мы все тут облюёмся через несколько часов и к вечеру помрём. Если ботулотоксин — то через часов двенадцать-двадцать перестанем дышать. Если чума — то аж дня три-четыре у нас есть. А потом всё равно умрём. Все.

— Особо опасные штаммы были эвакуированы заблаговременно, — в тихом голосе Деда опять шелестела смерть. — Все опасные препараты находятся в хранилищах, повреждение которых невозможно даже при прямом попадании боеприпаса весом до тонны.

Ого… Это какой же слой бетона в тех хранилищах, метра три? Эта мысль как-то сбила мне весь командный настрой.

— Городу и области ничего не угрожает, — закончил он убедительнее, чем сам товарищ Левитан. И мне оставалось только надеяться на то, чтобы это было правдой.

Появившийся запыхавшийся Покровский едва ли не за руку оттащил меня в третью операционную. Сибиряки пошли следом, быстро помылись и встали к столу. Сперва подключившись вместе со мной к Серафиме, уже вскрывшей грудную клетку Шульцу, а потом, перемывшись, перейдя к соседнему столу, где Оля установила Мухину ЧКС-41, ориентируясь на мои подсказки и снимок, висевший на лампе. Вполне приличный, но до степановских не дотягивавший довольно сильно. Я комментировал и советовал, помогая Ольге и поясняя стоявшим вокруг стола студентам, тем, кто остался вчера дежурить, и тем, кто успел прибежать. Приземление «по-Мухински» видело пол-Тамбова, многие из учеников-«пироговцев», как они гордо себя называли, сразу же рванули на помощь. И отправились в «четырёхсотый», увидев, что над единственным в поле зрения раненым уже склонился я.

Работать и учить было невыразимо тяжело первые полчаса. До той самой секунды, пока заглянувший в операционную Коля не сказал:

— Я привёз её, всё в порядке.

И сразу стало гораздо легче. Правду там говорил Дед или нет, уже сделалось не так важно. Окся, моя Окся была рядом, здесь, за дверью. И все недоступные местным, здешним мысли о зомби-апокалипсисе, который непременно должен был наступить после взрыва или диверсии в научном институте, отступили. Зря я, видимо, читал на дежурствах книги того татарина с испанской фамилией, где какая-то лютая зараза превратила покойников в страшилищ, опустошивших Москву. Там, в книжках, угроза была вымышленная, художественная, гротескная — всё, к чему так привыкли читатели и зрители двадцать первого века. Здесь, в веке двадцатом, в сорок первом его году, угроз хватало и без вымысла. Одну из них как раз заканчивали упаковывать в шины и бинты, не забыв и про «лиру» на голову и плечи. Я глянул на часы. Выйти из наркоза Шульц должен был только через два с половиной часа. Времени было полно.

— Вот оно как вышло, — устало вздохнул Березин.

Мы сидели втроём в кабинете Покровского, но не за столом, а возле кушетки. На тумбочке рядом стоял здоровенный чайник, который Коля притащил из хирургии, судя по вырезанным на деревянной ручке буквам «Х. О.», «хирургическое отделение». Сам Чарный в совещании участия не принимал, оставив вместо себя фыркавшего и плевавшегося кипятком медного богатыря. Заварка и стаканы в подстаканниках у Николая Сергеевича водились. Андрей Ильич, недавно вернувшийся с улицы Энгельса, прошёл через кабинет и едва ли не рухнул на кушетку, махнув нам, чтоб двигались поближе. Начиная негромкий рассказ.

Ситуация выходила паршивая со всех сторон.

Агент Абвера, появившийся и быстро внедрившийся на режимное предприятие, военный завод, «подхватил», как уже говорил раньше Березин, ячейку, лишившуюся куратора и главного человека. Про рыжую Любу Сличенко Березин упомянул кратко, но ёмко: «Умерла. Но не сразу». Следили за всеми тремя в госпитале и самим Шульцем-«Гефестом» круглосуточно. Как он умудрился сделать то, что сделал, для чекистов пока оставалось загадкой. А они загадок не любили, у них на загадки была профессиональная аллергия и непереносимость — это было видно по то и дело покрывавшемуся пятнами товарищу Деду.

Шульц не только отправлял координаты для наведения бомбовых ударов. Не только послал на «четырёхсотый» «торпеду»-Салина с двумя сотнями кило аммонита. Ошибка чекистов была в том, что за главный объект фашистов они приняли меня и новые методики советской медицины, обнаружившиеся в госпитале с моим появлением. А цель у «Гефеста» была другой.

Хромой кузнец ковал победу Германского Рейха иначе. И даже тайники, в которых планировали обнаружить взрывчатку, возле котельной и под двумя цехами «Ревтруда», оказались пустыми. А взорвался институт микробиологии и эпидемиологии. И то, что Тамбов до сих пор жил, было заслугой НКВД. Заслугой, которая должна была перевесить остальные ошибки. Но могла и не перевесить.

Опасные штаммы вывезли в Куйбышев ещё в сентябре. Хранилища-убежища предусмотрели при модернизации здания, которой никто, кроме имевших высокую степень допуска, не заметил — институт перестраивали не снаружи. Специалисты из каких-то профильных служб спроектировали и создали сеть тоннелей и защищённых помещений под землёй ещё в 1938 году. И основные опыты с оспой, сибирской язвой, холерой, брюшным и сыпным тифом велись именно там.

Но самым печальным и ощутимым было то, что в надземных помещениях института заканчивали монтаж установок по синтезу пенициллина, оборудование для которых тайно изготовили на «Ревтруде» и «Комсомольце». И именно ТИЭМ, Тамбовский институт эпидемиологии и микробиологии, должен был стать одним из звеньев цепи по производству антибиотиков в СССР. Но не стал. И то, чем завершатся разбирательства комиссии, уже направлявшейся в город, ни Березин, ни Митряшов не знали. Продолжая делать свою работу, совмещая как прежде и внутренние дела, и внешние. Поимка агента уровня «Гефеста» тоже должна была, наверное, сыграть в их пользу. Но это был сорок первый, и это был Народный Комиссариат Внутренних Дел. И то, чем именно должно было закончиться расследование в Тамбове, во всём Союзе знали, наверное, два или три человека. И они совершенно точно могли кардинально поменять уже имевшееся мнение по результатам оценки работы местного облуправления. Потому что имели полномочия, чрезвычайные. И находились эти товарищи точно не в Тамбове.