Глава 3 · Узники и победители

Ярко, как-то даже остро светили лампы. Такого света вряд ли можно было ожидать где-то, кроме фотостудии. Или операционной. Он заставлял непривычного человека щуриться, отводить глаза. Если у того сохранялась такая возможность.

На побеленной стене висел портрет товарища Сталина и красиво ниспадало аккуратными складками красное знамя. Под суровым ликом вождя, слева от флага, стоял самый обычный стол, за которым — самый обычный стул со спинкой и сиденьем из кожзама. Только вот человек на стуле сидел необычный. А на странном ложе перед ним лежал другой, значительно необычнее. Он не мог щуриться. И моргать он тоже не мог.

Необычным ложе казалось для тех, кто не знал, что это — простая акушерская кровать Рахманова, «рахманка», как их называли в обиходе в роддомах и клиниках. Тяжёлая и неудобная зараза, если смотреть на неё с точки зрения грузчика, но для рожениц и акушерок — отличный вариант, с поднимающейся спинкой, подлокотниками, подколенниками, съёмной нижней секцией. Хоть осмотры проводи, хоть роды принимай. Но на этот раз функционал кровати Рахманова был другим.

Человек, сидевший за столом, с мерзким скрипом выдвинул ящик, невидимый лежавшему, и извлёк оттуда две никелированных коробочки, вроде тех, в каких стерилизовали инструменты хирурги или стоматологи. В блестящих крышках при открытии отразились блики от рефлекторов, резанув по глазам лежавшего. Он дёрнулся и издал какой-то краткий звук. Вернее, попытался дёрнуться. Безуспешно, потому что зафиксирован был намертво, хоть это слово в больницах и не любили. Но на больницу это помещение походило, пожалуй, в самую последнюю очередь.

Коробочки открывались одна за другой. И твёрдые руки старика, сидевшего по ту сторону стола, выкладывали на белую марлю, лежавшую перед ним, очень неожиданные предметы.

— Вот это, господин Шульц, самый крупный фрагмент, оставшийся от водителя Салина, — скучно, как совершенно бесталанный экскурсовод в музее, начал говорить сидевший. — Участок нижней челюсти и два коренных зуба. Хотя, скорее даже полтора… Знаете, господин Шульц, как по латыни называется нижняя челюсть? Манди́буля! Правда, не уверен, сможете ли вы по достоинству оценить игру слов… Впрочем, оставим лингвистику, вернёмся к анатомии.

Из второй коробочки он осторожно, пинцетом, извлёк небольшой продолговатый предмет телесного цвета, на ярком свету бестеневых ламп отдававший серо-голубоватым.

— Вот палец гражданки Костаковой. Безымянный. Остро… очень остро она переживала его потерю. Если бы не ряд обстоятельств, она вполне могла бы носить на нём обручальное кольцо…

Тон не менялся. Вряд ли к такому экскурсоводу выстраивались бы очереди, о его рассказах наверняка не было бы хороших отзывов на сайте музея. Голос был скучным и равнодушным, как серый пыльный вытертый ковролин. И лицо сидевшего было точно таким же, сероватым, будто пепельным. У лежавшего дёрнулся кадык. Наверное, хотел сглотнуть, но в пересохшем горле не было слюны. Неприятные ощущения. Но в них он абсолютно точно недостатка не испытывал и без этого. Проволочные векорасшитители, поставленные без обычной врачебной деликатности и без местного обезболивания, фиксация языка… Щипцы Тойнби в госпитале были, но консилиум постановил использовать винтовой роторасширитель, а язык просто прихватить парой стежков к подбородку.

Старик склонился за стол и, крякнув, поднял из-за него здоровенную банку с широким горлом, доверху наполненную формалином. В которой лежала кисть правой руки.

— А это — золотые руки рентгенолога Степанова. Одна штука, правая, — уточнил отвратительно равнодушный голос. — Он мог бы продолжать работу в госпитале, быть полезным, уважаемым человеком. Живым…

В тоне говорившего впервые появились тени эмоций. Это были сожаление и скука.

— Видите ли, господин Шульц, коммунистическая партия большевиков, как родная мать, любит всех своих граждан. Оступившихся, недальновидных, трусов, подлецов… Каждому готова дать шанс на исправление. Но с предателями и пособниками врага она безжалостна.

Сожаление и скуку сменила торжественная угроза.

— Вам, национал-социалистам, это, наверное, трудно понять. Ваша партия ценит только тех, кто чист кровью и родословной, как собака или племенной жеребец. Наша готова многое прощать тем, кто чист душой и помыслами, как бы идеалистически это звучало… Я понимаю, что вам глубоко безразлична судьба тех, кого вы использовали в качестве инструментов, кого направили, настропалили против Родины. Кого обрекли на смерть… и даже хуже.

Старик качнул пальцем лежавший перед ним на столе кусок кости с зубами. Зафиксированный фашист снова дёрнул кадыком и щекой, не то булькнув, не то икнув.

— Мы, господин Шульц, знаем про опыты ваших «учёных» в Заксенхаузене, в Равенсбрюке. Вам, наверное, тоже рассказывали про ужасы и зверства коммунистов и евреев, не так ли? Хотя, что я спрашиваю, — говоривший отмахнулся. — Вам выпадет штучный, уникальный шанс познакомиться лично и близко с советской карательной медициной, господин Шульц. Очень близко. Ощутить её всем телом, так сказать, каждой клеточкой…

Угрозу не сменило, а дополнило и усилило безумие. Фанатичное, убеждённое, жуткое. Старик склонил голову вправо, при этом глаза его сверкнули как-то особенно, невозможно ярко, будто жажда крови и смерти вспыхнула у него в голове, и это стало заметно даже снаружи.

— А доктор Николин, виртуоз, умница, талантище… — безумие уже плескало через край, — вам в этом поможет! Несмотря на то, что он до сих пор в большой обиде на вас за попытку зверского убийства его молодой жены.

Сидевший с укоризной погрозил лежавшему сухим пальцем. Я сделал два шага вперёд, появляясь в поле зрения фашиста.

Он лежал тут второй день. Глаза и рот принудительно раскрыли только перед началом допроса. Хотя какой к чёрту допрос, цирк один… До этого — только лечение и уход, как за самым важным пациентом: кормление через зонд, инъекции по плану, глюкоза, витамины. Снабжали «четырёхсотый», спасибо чекистам, очень хорошо, и сердце кровью не обливалось, выписывая этой мрази препараты, которые лучше было бы потратить на своих. Хватало, слава Богу и партии, всем.

Санитары из числа коллег Славы Коркунова, он сам и Влад Жарин дежурили возле Шульца постоянно. Смачивали и промывали слизистую ротовой полости, зафиксированной расширителем, следили за пульсом и давлением. Санаторий устроили для падлы, словом. Молчаливый, правда — всё делалось в полной тишине. И снаружи звуков тоже не доносилось — его и впрямь перенесли в подвальное помещение. Там, конечно, двух-трёх метров бетона над головой не было, но бомбёжку тоже вполне можно было переждать. Хотя её как раз Березин не обещал — из какого-то там резерва выделили сколько-то зениток, и, по его словам, сирен воздушной тревоги по Тамбову в ближайшее время не ожидалось. Судя по тому, как меньше чем за полдня из подвальной комнатушки сделали образцово-показательный микс больничной палаты, пыточной и ленинской комнаты — чекистам можно и нужно было верить на слово. Обещали — сделали.

На мне был халат, маска и шапочка, привычная форма одежды. Хоть и выбирали, руководствуясь командами и придирчивым вкусом Деда, самые старые, серые аж, обтрёпанные, с въевшимися навечно пятнами крови и йода. Андрей Ильич, будто входя в роль, осмотрел меня пристально, с видом творца и ценителя достал из своего вытертого портфельчика пузырёк тёмного стекла — и добавил красок.

— А не перебор ли? — поморщился я.

— Норма-а-ально, — он отступил на шаг, прищурился… и чуть сбрызнул кровью ещё, на левый рукав. Видимо, для завершённости композиции.

— Чья? — кивнул я на пузырёк.

— Куриная, не греши, — едва не обиделся он, хотя я и в мыслях не имел, что в застенках НКВД нацедить, пожалуй, можно было и человечьей.

Сделал ещё шаг, подходя к столу. Покосился на лежавшего, вздохнул и поставил на столешницу саквояж. Его тоже принёс Березин, формируя образ и выдавая актёрское задание. Хорошая вещь, старинная, с такими, наверное, Чехов или Булгаков ходили. Но моя роль была сейчас не земского врача. И я, небрежно сдвинув в сторону к банке, в которой лежала чья-то кисть, марлю с куском челюсти и пальцем, начал выкладывать прямо на зелёное сукно инструменты: ампутационные ножи и пилы.

Про фрагмент челюсти с зубами ничего сказать не было возможности — мало данных для исследования. Может, и впрямь от желтушного «Мурзилки» осталось. Палец был не безымянным, а мизинцем, и совершенно точно мужским. Кисть, если глаза мне не врали, принадлежала мужчине не старше сорока. В промежутке между большим и указательным пальцами синели пять точек — четыре квадратом, одна в центре. У Степанова такой татуировки не было. Но к Шульцу кисть была повёрнута другой стороной. Да, в деталях скрывалось многое, а режиссёры и постановщики этого спектакля не упустили ни единой.

Пила, состоявшая из полотна с мелкими зубами и хищно изогнутой ручки из хромированной металлической пластины, звякнула о рукоять большого ампутационного ножа, который я выложил только что, не забыв перед этим «поглядеться в него, как в зеркало». Зачем это было нужно, у Березина не спрашивал. И за спиной раздалось журчание. А у Деда едва заметно сузились глаза, всего на миг.

— Ы-ы-ы!.. — донеслось от лежавшего. Я не отреагировал, доставая следующую пилу.

Жидкость побежала не из катетера — чью-то чужую мочу выливал в таз из ковша сидевший за кроватью Рахманова санитар. Но Шульц об этом не знал.

— Ай-яй-яй, доктор, ну что же это такое, — напрочь фальшивым тоном протянул Дед. — Напугали гостя, напуга-а-али… А ещё ведь даже ничего и делать не начали. Пойдёмте-ка, выйдем, пусть господин Шульц переведёт дух. Дух тут, кстати, тут тоже так себе, да…

— И чего? — спросил я, когда мы вышли за две перегородки, отделявшие дальний конец подвального коридора от остального пространства «подземелья», пройдя мимо конвойных.

— Ничего, — пожал плечами Березин. Преобразившийся прямо за дверью палаты-камеры из садиста и убийцы в мирного пенсионера, спустившегося в подвал за соленьями. — Пусть лежит дальше. Ребятки ему капельки, как ты говоришь, покапают, чтоб не окосел до сроку. А вот свет выключать больше не будут. Не думай про него, работай себе спокойно. Послезавтра ещё раз спустимся, если понадобится.

Он говорил мирно, спокойно, будто пересказывал содержание последней части сериала или какой-нибудь газетной статьи. Я поморщился. Послезавтра пойдут третьи сутки. А с ними, скорее всего, галлюцинации, бред, полная дезориентация. Нет, может, конечно, среди агентов Абвера и были суперлюди, сверхчеловеки, но трое суток совсем без сна — это всё равно страшно. Хотя бы на часок, хоть на четверть часа, но нужно отключаться, давать мозгу передышку, по себе и другим знаю. Вот только у Шульца такой возможности не будет. Но жалко мне его по-прежнему не было.

Мухин пришёл в сознание и первым делом озаботился, где же Зина с чаркой? Видимо, у него с прошлого раза какой-то рефлекс выработался на этот счёт, или примета. Я слышал, лётчики во многие странные ритуалы верят. Плетнёва, разумеется, нашлась тут же.

— А можно ему, Вань? — спросила она жалобно, кивая на поднос.

И поднос, и тон её были совершенно неожиданными. Впервые на моей памяти монументальная Зинаида Ивановна говорила просительно, едва ли не со слезой. Со слезой был и графинчик на подносе, в окружении ломтиков бородинского, перьев зелёного луку, половинок яиц вкрутую с ярко-оранжевыми желтками и парой просто преступно ароматных солёных огурцов. Я сглотнул.

— Можно, только неприятно будет, — предупредил честно я зав пищеблоком.

— Кому? Ему? Да щас! — сквозь нерешительность уверенно пробивался её привычный образ. — Он же не ест, только когда пьёт! И то потом сразу закусывает. Ему волю дай — и во сне рубал бы, ёксель-моксель!

— У него губа и щека рассечены были, дай хоть затянуться им чуть-чуть, — с улыбкой пояснил я, кивая на притихшего в ожидании вердикта лётчика-аса.

— Доигрался, змей летучий⁈ — нахмурилась, но как-то не по-настоящему, Зина. — Говорила же — морда треснет! Как в воду глядела!

Смотрела она на него с такими трогательными заботой и любовью, что и не передать.

— А я говорил — не каркай! Всё из-за тебя! — скандально, но тоже явно не взаправду пробурчал Мухин.

— Смотрите сами, — оставаться в палате под их перекрёстными взглядами становилось как-то неудобно, и я пошёл к двери. — Если надумает есть солёное, проследи, чтоб потом рот прополоскал получше. Только щёки сильно лучше пусть не напрягает.

— А то чего? — с привычным вызовом в голосе задрал нос штопаный-перештопаный истребитель советской авиации.

— А то ещё раз морда треснет. Будет улыбка до ушей — хоть завязочки пришей, — пояснил я спокойно. — Как у клоуна в шапито. А ещё еда из дыры наружу вываливаться станет в процессе приёма пищи.

Слышно было, как Плетнёва накинулась на летуна с требованиями беречь себя и не спорить с доктором, но слов я не разбирал. Работы хватало и без этой парочки.

Ершакова провожали вчера. За командармом прибыли две легковых машины и полуторка с бойцами, вооружёнными пистолетами-пулемётами. Судя по тому, как поздоровались за руку их старший и наш Серёга Мальцев, с непростыми бойцами.

— Спасибо за спасение и за помощь, товарищи врачи, — сероглазый пожал руки сперва Покровскому, а потом мне.

— Служу Советскому Союзу! — ответили мы хором.

— Очень надеюсь, что ещё увидимся, но лучше уж не при таких бы обстоятельствах, — он, видимо, пошутил. Никогда я не понимал генеральских шуток.

— Товарищ генерал-лейтенант, пора, — влез в разговор крепкий мужик с четырьмя аж «шпалами» на петлицах, настоящий полковник.

— Ну, до встречи после Победы!

— Берегите себя, Филипп Афанасьевич. Не забывайте про восстановление, — не удержался я, напомнив про бумаги, которые вручил ему совсем недавно, где были расписаны процедуры и препараты.

Командарм страдальчески прикрыл глаза, но кивнул. Уколов, как ни странно, он боялся куда больше, чем вражеских пуль и снарядов. Но это среди военных бывало частенько, когда матёрые мужики зажмуривались, сдавая кровь из вены, или придумывали сотни отмазок, лишь бы не получать положенные внутримышечные инъекции. Взрослые люди, вполне понимавшие, что всё это делалось для их же здоровья. Парадокс.

Семеновского, как коротко пояснил Андрей Ильич, увезли вместе с Костенко. Ни кто, ни когда, ни куда, я, разумеется, не уточнял. Мне было достаточно того, что вместе с ними забрали их истории и карточки, и те, кому свалится в отделение такая серьёзная клиентура, будут точно знать, что с ними уже было сделано, и что нужно будет делать дальше. А ещё радовало то, что двойник замкомфронта, оказавшийся в чине старшего политрука, тот, которого почти удалось отравить Костаковой, остался жив и здоров, и уже вернулся к службе.

Но сильнее всего, конечно, радовало то, что моя сероглазая королева оставила, наконец, свой колёсный трон, и вернулась к работе, хоть и в щадящем пока режиме, без дежурств, и по коридорам «четырёхсотого» снова летели знакомые поговорки-прибаутки, особенно когда они опять начинали перелаиваться с Плетнёвой.

Воодушевляло и то, что хранилища института эпидемиологии и микробиологии и впрямь не пострадали, и даже часть оборудования по синтезу антибиотиков сохранилось. А вот виварий был уничтожен полностью — ни крыс, ни кроликов, ни морских свинок не осталось. Но об этом переживал не я, а Юрий Серафимович Зайцев, и то только до тех пор, пока я не позвонил по прежнему номеру Васе Васину и не озадачил его очередной неожиданной просьбой. Не знаю уж, откуда, но подопытных для химика изыскали. Эти точно могли найти и добыть всё, что угодно.

И в том, что нужные сведения от Шульца они тоже получат, я ничуть не сомневался.