Глава 4 · Набираем обороты

— Ты бы лицо-то переобул, муж дорогой, — негромко сказала Оксана.

Мы сидели на лавочке перед школой. Весной тут, наверное, будет вполне симпатичный палисадничек — вон, грядочки под окнами разбили, кусты какие-то, еловыми ветками обложенные, появились. Интересно, а их можно пересаживать в мёрзлую землю, не погибнут? Хотя, наверное, знающие люди постарались. Тут, что в госпитале, что в школе, что в протезном цеху, да во всём Тамбове, пожалуй, старались исключительно знающие люди. И у многих получалось очень хорошо.

На стенах школы красовались теперь портреты. У самого входа, разумеется, товарищи Ленин и Сталин, смотревшие на входивших и выходивших студентов и преподавателей с отеческой благожелательностью. А дальше в сто́роны и даже на торцах — врачи: Пирогов, разумеется, как раз рядом со Сталиным, Павлов возле Ленина, Боткин, Иноземцев, Склифосовский, Захарьин, Бехтерев. На прошлой неделе подошли в компании Покровского трое граждан, которых главврач-директор представил, как товарищей Левшина, Кожухова и Белоцветова. Они, оказывается, основали Тамбовское отделение Союза советских художников, официально, с документами и разрешениями, ещё до войны. Мастера́ кисти и карандашей предложили украсить здание школы, только в их понимании на картинках-панно непременно должны были быть представлены сцены врачебной работы. От этой идеи творцы отказались сразу, после того, как я, хмыкнув, проводил их к одному из столов, на которых велись показательные операции. Зеленоватые и неуверенно стоявшие на ногах художники согласились, что красить фасад в алый, вишнёвый и прочие оттенки красного, может, и революционно вполне, но «довольно однообразно» и даже «несколько скучновато». Сошлись на портретах великих русских врачей. Которые теперь, как мне казалось, смотрели на меня с некоторой насмешкой и определённым сомнением, вроде как «Кто его сюда пустил, господа? Что это за самонадеянный юноша⁈».

— Ва-а-ань, — подёргала за рукав жена. — Лицо, говорю, переобуй. На тебя смотреть — ката́р желудка заработаешь. Или язву сразу.

Я моргнул и потёр перед головы руками, будто хотел вручную поменять очертания и образ, как скульптор. Оксана, чуть отодвинувшись, осмотрела результат придирчиво.

— Неа, халтура! Не похож! — тон её почему-то напомнил мне Жоржа Милославского.

— На кого?

— Да на себя! Где мой геройский военврач второго ранга? Что это за недопустимые интеллигентские сомнения на челе? О чём задумался? «Какая на сердце кручина, скажи, тебя кто огорчил?».

Строчку из старинной песни про тройку она пропела негромко, но удивительно душевно. Я улыбнулся.

— Анекдот такой есть, Оксь. Сидит на приёме психиатр в лечебнице для скорбных на ум. Открывается дверь и заходит к нему невероятно грустный пациент, понурый, едва ли не в слезах. «Что с вами, батенька?» — участливо спрашивает врач. «Вот, доктор, полюбуйтесь!» — с отчаянием всхлипывает больной и показывает ему правую руку. А там на кисть натянут носок. Психиатр вздыхает, выходит из-за стола, подходит ближе и осторожно, двумя пальцами, стягивает носок с руки. Больной смотрит на это вытаращившись, как на чудо, а потом начинает восторженно орать: «Доктор, доктор, вы — маг и кудесник! Вы спасли мне жизнь! Спасибо, огромное спасибо! До самой смерти буду за вас Бога молить!». Расцеловал врача, затискал в объятиях и выскочил за дверь.

Я вздохнул так же протяжно, как тот врач из анекдота, заметив, как из дверей высунулась голова Влада Жарина, коллеги и, видимо, сослуживца Славы Коркунова, и стала изучать окрестности. Явно в поисках меня.

— Ну не томи, — опять дёрнула за рукав жена. — Чего там дальше-то?

— А дальше психиатр прикрыл плотно дверь за больным, подошёл к окну, прислонился к стеклу лбом и прошептал тоскливо, глядя на зажатый в кулаке носок: «Господи, как же задрали психи!..».

Оксана прыснула и широко улыбнулась.

— Ваня, у нас ЧП! — напряжённым голосом начал Влад. — Протезники напортачили, смотри!

Он показал на вытянутых руках изделие плотников и слесарей, которое по местным порядкам уже записали, как «КНС-41 ₽», «Конструкция Ненашева-Сухорукова, 41 год, рука». Культеприёмная гильза к локтю, деревянное предплечье и два подпружиненных железных «пальца», приводимых в движение натяжением тросика.

— Нужна была левая, а они принесли правую! — с праведным гневом продолжал обличать мастеровых стариков он.

Я тяжко вздохнул ещё раз. Взял из его ладоней деревянно-железную «руку» и повернул гильзу так, что стальная «кисть» стала смотреть в другую сторону.

— На, — печально сказал я, передавая изделие застывшему Владу. Который с недоумением смотрел, как взвыла аж от хохота стальная Оксана Пална, повалившись на меня. — Они не делятся на левые и правые, это долго и дорого. Они одинаковые все.

Он кивнул, просветлев лицом, и рванул обратно в школу, едва ли не вприпрыжку.

— Дурачок, но ответственный, — тихо проговорила жена, отсмеявшись и утерев слёзы.

— Не дурачок он. Там, где они служат, не держат дурачков. Просто у него же на хирургию упор, на торакальную. Слава вон по абдоминальной больше. Нельзя же всё сразу в одной башке держать, — и я снова вздохнул. Потому что с этой школой стал куда лучше понимать и искренне сочувствовать Березину и Покровскому. Которым по должности было положено держать всё в одной башке. Как и мне теперь.

Распределять врачей по группам, «по интересам», не выходило, потому что дорвавшиеся до новых и таких нужных знаний хирурги враз явили мощную тягу и к протезированию, и к переливанию крови, и даже к фармацевтике. Многих, если не всех из них, на учёбу направляли скучные дяденьки из отделов кадров НКВД, которым положено было не только «хватать и не пущать», но и «хранить и оберегать». А ещё всячески способствовать и усиливать. Поэтому каждый из студентов-курсантов наверняка получил напутственные слова и пожелания учится прилежно и внимательно. И понял их как «вернёшься без красного диплома — поедешь дальше без паспорта». Строго, сурово, да. Но работало. Хотя, думаю, не меньше трёх четвертей, а то и больше, из студентов учились не за страх. Им на самом деле было очень интересно и крайне нужно то, что преподавали в школе, и «пироговцы» даже сами придумывали, советуясь с педсоставом, как можно было организовать процесс обучения лучше.

Например, некоторые направления разбили на группы, и занятия одновременно проходили в разных аудиториях. Разделение шло по уровням подготовки, и группы, с лёгкой руки Оксаны названные «Айболит», «Базаров» и Парацельс', осваивали каждая свои знания. И уже к концу года, до которого оставалось три с небольшим недели, каждый из семи десятков должен был пройти путь от ветеринара до нигилиста, а от него — к врачу, чьё имя стало символом уже давным-давно. Я помнил, как перекосило Бравермана, попавшего по результатам теста в «Базаровы». Не знаю, что расстроило его сильнее — то, что названия были не коммунистическими, то, что между группами не было объявлено социалистического соревнования, за которое он так ратовал, или то, что до «Парацельсов» ему оставалось ещё прилично.

С фармацевтикой, которую, скрепя сердце, согласился читать курсантам Зайцев, было примерно так же. А вот переливания и протезирование шли быстрее, одним потоком — там меньше было тонкостей и подводных камней, проще было если не понять, то хотя бы заучить правила и порядок действий. И то, вон, выходило, что прибегали взрослые, вроде бы, парни, со страшным ЧП — носок с левой ноги надет на правую! Руку!! Скандал, непоправимый скандал!!!

За эту неделю сделать удалось многое, и от этого ещё острее чувствовалось то, чего сделать пока не получалось. Или не «пока», а «вообще», в силу вполне объективных причин. Даже мне, не особенно, вроде бы, избалованному прежде благами цивилизации, давно привыкшему работать тем, что есть, и там, куда направили, было трудновато. И трудности эти были по большей части экзистенциальные, если я правильно использовал термин — философия не была моей сильной стороной. Хирургия — была. И дня не проходило, чтобы не всплывала сильная, но, увы, совершенно бессильная тоска по аппаратам МРТ, по ультразвуковой диагностике, да по элементарным гемостатическим губкам! Получалось как в той сцене на Патриарших: чего ни хватишься — ничего нет! Поэтому всем нам оставалось выезжать на том, что было. Том, чему приходилось компенсировать и заменять недоступные пока знания и, главное, технологии: невозможной работоспособностью, невероятным энтузиазмом и поражавшей своей силой и искренностью верой. В нашу Победу. Которую мы все обязаны были приблизить. И приближали, как могли.

Нет каолина или хитозана для остановки массивного кровотечения? Работаем жгутами и зажимами, они есть. Нет сшивающих аппаратов? Шьём пальчиками. Учимся шить так, чтобы от аппаратного шва и не отличить было. Я сам своими глазами видел, как врачи даже в столовой, держа в одной руке ложку, другой вязали узлы. Это к слову об энтузиазме. Нет лапароскопов? Ныряем так, работаем в полостях. Надеясь на то, что успеем спасти. Это к слову о вере.

А ещё очень радовало то, что каждый «пироговец», от «Айболитов» до «Парацельсов», совершенно точно разделял мою позицию в смысле замены агрессивной хирургии настоящего, здешнего, военного времени, на хирургию контроля повреждений, ту, к которой я привык в прошлом уже будущем. Которая, конечно, не всегда получалась даже там. Но смысл, суть поняли все: если были время и возможность сохранить орган или конечность — надо было сохранять. И на поле боя, на «передке» ограничиваться протоколом «КУЛАК», который все курсанты выучили в первый день, поразившись его, как трое из них мне потом сказали, «нашей, настоящей советской лаконичности и эффективности!». Дальше — реанимация и реконструкция, то, чем и должны были заниматься тыловые госпитали. Но приходилось заниматься всем и сразу.

За неполную неделю ненашевские при поддержке и контроле чекистов возвели на привокзальной площади полноценный хирургический корпус, здоровенную махину, больше всего похожую на гаражный блок — десять ворот, от которых прямо к путям тянулись тросы и направляющие, по которым «воздушные носилки» заезжали от каждого из вагонов. «Мерки», как говорил, теребя бороду, Кондратий Степанович, снимали с ВСП майора Панасенко. Пётр Григорьевич сперва отнёсся к этой идее без удовольствия, полагая, что эти наши придумки будут только мешать выгрузке эшелона. А потом, через три дня, стоял на приступке паровоза, едва не падая, глядя на то, как носилки по воздуху улетали в распахнутые ворота корпуса, где их встречали санинструкторы, направляя дальше. Улучив минутку, когда позволяло расписание, он передал приветы от его отца, Григория Ивановича, предколхоза Малых Вербок, от дочки Ксанки и внука Ванечки. Их успели едва ли не в последний момент эвакуировать куда-то под Куйбышев, и это меня очень порадовало. Потому что Малые Вербки, как и многие другие советские деревушки, сёла и города, сейчас находились на территории, как говорил товарищ Левитан, временно захваченной противником.

При содействии и даже личном участии, пусть и молчаливом, товарища Березина, прошло совещание с комендантом станции, товарищем Банкиным, Василием Кузьмичом. Он долго, остервенело скрёб заросшую сивой щетиной щёку, так и эдак крутя мой рисунок, уже даже почти чертёж, который презентовал ему в начале встречи Покровский.

— Дней пять, Коль. Может, раньше сладим, — проговорил он, не отрывая глаз от ровных линий на бумаге.

— Да иди ты! — ахнул главврач.

— Сам иди. Быстрее не могу никак — рембригады мотаются по области круглосуточно. Бомбит, сука, немец. Я извиняюсь, — покосился Банкин на Деда. Тот только прикрыл глаза, покачав головой, давая понять, что не в претензии.

— Да нет, Вась, я не о том! — не верил своим ушам Николай Сергеевич. — Я думал, пошлёшь сразу, ну или недели три сроку объявишь. А тут — пять дней всего!

— Ну так дело-то, как я гляжу, нужное, полезное. Вы де со своим «четырёхсотым» и так полгорода уж перестроили почти. Да и глупо как-то отказывать в просьбе соседям, — он снова бросил взгляд на Березина.

Я молчал. Соседями Покровский с Банкиным были не по квартирам, а потому, что территория протезного цеха, который по бумагам подчинялся госпиталю, а по факту работал под «крышей» НКВД, примыкала и частично заходила на территорию железной дороги, которой командовал комендант. Корпус же «приёмника» вообще стоял на привокзальной площади. А с чекистами тут и вовсе весь город по соседству жил, постоянно, даже те, кто был далеко от улицы Энгельса.

— Так что пять дён, Коля, точно. Может, и выйдет быстрее, но обещать не буду, чтоб не сглазить, — уверенно кивнул Василий Кузьмич. По столешнице одинаково постучали мы все четверо.

— Твоя задумка, поди? — с прищуром спросил он у меня.

— Моя, — не стал я отпираться. — С этим новым корпусом скорость сортировки, первичной обработки и транспортировки ранбольных в разы выросла. А с этой вот задумкой ещё больше шансов выйдет для них. Сейчас-то самое слабое место во всей цепочке — доставка от площади до госпиталя.

Я взял карандаш и обвёл тот участок, о котором мы говорили.

— Пока на подводу или в кузов погрузить, пока разгрузить. А там многих не то, что шевелить — дышать-то рядом страшно лишний раз.

Банкин кивнул с хмурым лицом. Он не раз бывал и при встрече эшелонов, и в операционные заглядывал. И ряды тел под брезентом возле пакгаузов тоже видел не раз. Видел и то, что вчера и позавчера брезент остался лежать под дощатой стеной не расстеленным — до госпиталя живым довезли каждого.

— Да ты не агитируй, не агитируй, — махнул широкой мозолистой ладонью он. — Говорю же — пять дней.

— Спасибо, Василий Кузьмич, — улыбнулся я.

— Ну так это… Служу Советскому Союзу ж, — улыбнулся он в ответ.

— Откуда ж ты только взялся такой на мою голову, Николин? — брюзгливым тоном пробурчал Дед, когда шли от вокзала к школе. Покровский остался что-то дообсудить с Банкиным.

— Вам до какого места надо рассказать маршрут, Андрей Ильич? Шульговка, Перегоновка? Минский роддом? — на душе у меня было светло и радостно. Большое дело сделали. Поэтому, видать, и расслабился, позволил себе пошутить с органами.

— Но-но-но, ты полегче, — поднял бровь Березин, оглянувшись через плечо. — В нашем наркомате не дураки сидят. Там наверняка знают, откуда дети берутся. И даже, не поверишь, знают некоторые, как они туда попадают. Но это — сов.секретные сведения!

Ого! Видать, не у одного меня полегчало на сердце. Товарищ майор госбезопасности тоже пошутил.

— Молчу-молчу, — поспешно развёл я руками.

— Вот и молчи-молчи. Одна морока с тобой, Ваня, ей-Богу! Не поднадзорный, а сто рублей убытку. Да бо-о-ольше! —протянул поморщившись, с интонацией покойного сибирского красномордого юмориста моей юности. — Дашь дураку санавиацию — так он меньше, чем за месяц, два самолёта в труху. Допустишь до «железки» — враз чуть ли не прямо на путях избу построит, многоквартирную. Что дальше, Иван? Шуховская башня? Тучерез Нирнзее? Метро?

— Андрей Ильич, а вот тот экскаватор, который с кучей ковшей, уже отогнали? А если отогнали, то насколько далеко? — я сделал задумчивое лицо, пристально глядя себе под ноги.

— Тьфу ты, да ну тебя к чёртовой матери! — отмахнулся с притворным страхом он. — Ты так лучше даже не шути! Тоже мне, Карандаш нашёлся, Аркадий Райкин!