Глава 5 · Трудовыебудни

— … третирует, дискредитируя перед трудящимися, испытывая ко мне явную личную неприязнь!

Я зашёл в ординаторскую под самый финал фразы, не услышав ни начала, ни середины, но мне хватило и этого. Аким Михайлович Браверман продолжал вести агитацию и подрывную работу. В то время, когда лучшие люди страны делали это в тылу врага, направляя усилия против фашистов, этот баламутил народ тут, по-прежнему, видимо, рассчитывая на то, что привычные в научной и тем более номенклатурной среде методы будут эффективны и тут.

В углу, на моём стуле, сидел товарищ Березин, слушая военврача первого ранга с лицом скучным, не выражавшим совершенно ничего. Я, знавший Деда лучше прочих здесь, усмотрел в этом прямую опасность. Для Бравермана. Но на всякий случай подумал о том, на что в этот раз мог взъесться на меня полковник.

Только что закончилась операция у парня с хроническим остеомиелитом. По анамнезу, он был ранен три месяца назад с небольшим, и с тех пор мыкался по госпиталям. Каким образом вышло так, что в начале декабря ранбольной оказался здесь, в Тамбове, прибыв из Воронежа — не знаю, так внимательно историю болезни не изучал. Вернее, изучил лучше многих других, наверное, но меня вообще не интересовало, где и в каких лечебных учреждениях парень побывал до этого, как и фамилии и звания тех, кто его лечил прежде. Меня больше всего волновала его правая нога, а конкретнее — большая берцовая кость. Под гипсом обнаружилась длительно не заживающая рана, с инфильтрованной, цианоточной кожей вокруг. И три свища с гнойным отделяемым. Парень, назвавшийся Лёней, был ослаблен, бледен, прибыл с субфебрильной температурой. Снимки показали очаг деструкции в средней трети кости, утолщение надкостницы. Новый рентгенолог, которого привёл Васин, отрекомендовав «Станислав Карлыч, экстра-класса специалист», оказался латышом, высоким и худым пятидесятилетним мужиком, седым блондином с высокими залысинами и длинным лицом. Он мучительно заикался и был просто счастлив, когда я, по своему собственному опыту, показал ему, как пользоваться маленькой «аспидной» доской, чтобы писать ответы, а не говорить их.

— Ампутация, — непререкаемым тоном заявил Браверман, изучив снимки.

«Базаровцам» их показали после «Парацельсов», но перед «Айболитами», как и всегда. Да, времени уходило прилично, но нам было важно понимать, чему именно научился каждый курсант, а не вся группа в целом.

Боков, пожилой врач из Куйбышева, Оля Шиханова и ещё трое из «Парацельсов» высказались за лечение, остальные почти сто человек были уверены в том, что дальше Лёня пойдёт на деревянной ноге, на «КНС-41-нк», «конструкции Ненашева-Сухорукова 1941 года, нога-колено». Прогрессирующий остеомиелит тут лечили, как объясняли Ольга и Иван Андреевич, руководствуясь пассивно-выжидательной тактикой: гипс, ранозаживляющие мази, от которых гнойный процесс чаще только усиливался. Я удивился, потому что из истории хирургии точно помнил, что тот же Валентин Феликсович Войно-Яснецкий, один из величайших хирургов двадцатого века, работал иначе, так же, как учили и меня.

— Готовим к операции. Ассистируют товарищи Боков, Войлошников и Браверман, — заключил я.

Операция началась штатно: наркоз без проблем, состояние Лёни никаких опасений не внушало. А потом понеслось…

— Сестра, почему инструмент не тот⁈ Смените немедленно! — приказал Аким Михайлович.

Заметив, как тревожно сошлись брови Оксаны, и шевельнулась маска на ней, я поспешил спасти Бравермана:

— Инструментарий корректен, коллеги. Ампутации не будет. Оксана Павловна, проверьте свет.

Последняя просьба была своевременной — если я правильно понял (а я почти не мог ошибиться, зная её), она вот-вот пнула бы военврача первого ранга. И ещё очень удачно, если бы в колено. Товарищ Николина никогда не поднимала ни на кого руку в операционной — стерильность же. Но носком сапога в голень или под коленную чашечку, коленом в бедренную мышцу или куда похуже легко могла привести к порядку любого. Или даже сразу в горизонтальное положение.

— Секвестрэктомия, далее реконструкция, — привычно озвучил я план, обеспечив широкий доступ к многострадальной кости. К тому, что от неё осталось. — Рубцы, свищи, мягкие ткани и ткани кости удаляем в пределах гарантированно здоровых.

Вова и Иван Андреевич смотрели с растущим интересом и помогали.

— Это излишний риск, трата времени, медикаментов и инвентаря, — заявил Браверман, отпустив ранорасширители. Которые подхватила Оксана, посмотрев на военврача первого ранга так, что будь на месте хирургов народный суд — за один этот взгляд впаял бы четвертак.

— Оксана Павловна, попросите санитарку открыть дверь, — надеясь исключительно на чудо, попросил я.

Повезло. Жена услышала. И глухо буркнула Анне Ивановне, пожилой сестре из «четырёхсотого», санитарившей в Пироговской школе. Ставки в школе оплачивались выше, и за них в госпитале едва не разразились нешуточные баталии, но мы с Покровским объяснили персоналу вслух, дважды, и почти без мата, что смен каждому достанется поровну. Нам совершенно не хотелось скандалов и интриг ещё и по основному месту службы. Но народ собрался и порешил, что семейным с детьми и пожилым нужно отдать больше дежурств. Николай Сергеевич, увидев графики, едва не прослезился, а на портрет товарища Сталина посмотрел со вполне объяснимой гордостью, и за себя, и за коллектив.

— Аким Михайлович, покиньте операционную, — не отрываясь от работы, велел я.

— Что⁈ — аж взвыл Браверман.

— Не ори…те, — придерживая ткани, глядя в рану, ответил вместо меня казак-хирург. — Больного разубу́дите. Потратив излишне наркозный препарат, ёшки-матрёшки.

Я чудом не фыркнул и промолчал с заметным трудом. Полковник порывисто направился к дверям, на ходу срывая перчатки и швыряя их на пол.

— Пижон, — как плюнул ему в спину Войлошников. Но двери за товарищем военврачом первого ранга были уже захлопнуты.

Мы сделали Лёне не ногу, а конфетку, как с восторгом восклицал Иван Андреевич. Он прямо сразу, едва размывшись, бросился записывать ход операции, время от времени вскрикивая что-то вроде «Гениально!» или «Это же неописуемо! Почему я не знал этого прежде⁈». Вова хмыкал, смывая неспешно с рук и предплечий чужую кровь. Перчаток было мало, это только Браверман на каждую операцию приходил с новой парой.

— А почему именно бормашина, Иван? — оторвался от записей Боков.

— Рассверливание костномозгового канала позволяет соединить очаг инфекции с системным кровотоком, — пояснил я. — А со своей же кровью доставляются лекарства и лейкоциты.

— Гениально! Просто и гениально! — в очередной раз воскликнул старый врач.

Страшную хреновину, похожую на те, что стояли в детских поликлиниках, когда я был маленький, притащили в операционную с трудом. Бормашина на ременной, а точнее верёвочной передаче, приводимая в движение ритмичным нажатием на педаль, осталась одним из самых страшных воспоминаний моего детства. Ну да, бывают командармы, боящиеся уколов, и хирурги, боящиеся зубных врачей. Все мы люди. Но выбирать костную ткань деликатно, бережно, сохраняя максимум живой, удобнее всего было именно так.

— А вот эта баночка с винтом? — не унимался Боков.

— Она обеспечивает отрицательное давление, вакуум, — старательно избегая привычных мне англицизмов, ответил я. — Отток и дренирование улучшаются, как и грануляция.

— Невероятно! Это же просто невероятно! — продолжал восхищаться он.

И вот, после того, как ход операции и каждое действие были подробно и детально объяснены и записаны, а среди «Парацельсов» уже начала выстраиваться очередь, кому первому списывать у Бокова, меня отпустили восвояси. А там, восвоясях, в ординаторской — такое «здрасьте».

— Иван Николаевич! — тон Березина почему-то напомнил голос старосты группы на первом курсе. Тот любил устраивать товарищеские суды и получал, кажется, противоестественное удовольствие от скандалов. — Потрудитесь объясниться! Вы испытываете личную неприязнь к товарищу военврачу первого ранга⁈

С невероятным трудом удалось удержаться от того, чтобы не сказать с кавказским акцентом: «Конэчно! Такую, что аж кушать нэ могу!».

— Нет, товарищ майор государственной безопасности! — почти искренне откликнулся я, вытягиваясь. И морщась от боли в спине — долго простоял над столом.

— Третируете его всячески, дискредитируя перед трудящимися? — продолжал Дед. Но мне показалось, что глаза его смеялись. Или не показалось?

— Отнюдь! — необходимость объясняться и товарищески судиться была вообще некстати. Кстати было бы полежать хотя бы минут десять, и хотя бы прямо на дощатом полу, крытом фанерой, крашеной красно-оранжевой краской. Поэтому, наверное, и слова вылетали не самые ожидаемые. — Ничего из указанного к товарищу Браверману я не испытываю, и в моих словах, действиях и бездействиях не могу наблясть… наблюсть? Наблюднуть? Не усматриваю, короче говоря!

Березину явно приходилось по службе слышать много оправданий и заверений в невиновности. Но выдержка едва не подвела даже его, железного старого чекиста. Покровский, Оксана, Серафима Ильина и даже Юрий Серафимович Зайцев и вовсе чуть не полегли от хохота, который сменил тревогу и даже страх. Теперь тут никто ничего не боялся — все давились, кашляли или фыркали. И Браверман опять начал опасно отдавать в синеву.

— Это инсинуации! — взвыл он, вытаращившись на Березина в ожидании, наверное, поддержки.

— Не может быть! — уверенно заявил я. — Здесь всё стерильно, тут медицинское учреждение, тут такого никак быть не может — с хлоркой же моют! Это вы из дому привезли!

Тут не выдержал и Андрей Ильич, яростно закашлявшись в попытке скрыть смех. Аким Михайлович вызывал опасения уже откровенно медицинского характера. Но почему-то, как и в случае с Шульцем, этого мне тоже жалко не было.

— Разрешите принять замечания, товарищ майор госбезопасности? — не меняя позы и выражения лица, обратился я к Деду.

— Разрешаю! Прими… те, Иван Николаевич. Почему ход операции не был доведён до личного состава заблаговременно, до её начала? — из последних сил удерживая ржач и серьёзное лицо, осведомился Березин.

— Как часто бывает в работе хирурга, точный ход становится ясен только после того, как сделан надлежащий разрез. Как в бою, Андрей Ильич: война план подскажет, — старательно пытаясь сохранить на лице октябрятскую искренность, оттветил я.

— Добро! — отрубил он, явно наслаждаясь ситуацией. — Товарищ военврач первого ранга, вопросы сняты. Оперативная обстановка изменилась непосредственно в ходе проведения операции, оптимальный результат которой был достигнут благодаря оперативным действиям товарища Николина.

Браверману, кажется, уже и два десятка пиявок не помогли бы. Нельзя так нервничать на работе с таким сердцем и сосудами, это же попросту опасно. И на лютую тавтологию старого чекиста он почти не среагировал, явно приняв её за чистую монету.

— В этой связи, за отсутствием состава, так сказать, призываю стороны к примирению, — резюмировал Дед. — Пожмите друг другу руки, товарищи!

Товарищ полковник протянул мне кисть с опущенными пальцами так, будто ожидал, что я её облобызаю. Но я вцепился и активно затряс её обеими руками так, чтобы хоть немного, хоть опосредованно усилить ему периферическое кровообращение, в надежде избежать инсульта — всё-таки в первую очередь я врач.

— Ура, товарищи! — гаркнул совершенно довольный происходящим Березин.

Под слитное громкое «Ура!» Аким Михайлович ретировался, едва выдернув пальцы из моих рук.

— Жук ты, Ваня, ох и жу-у-ук, — вроде как с осуждением, но в то же время и с явным удовольствием протянул Дед.

— Служу Советскому Союзу! — подтвердил я.

— Ванюша, мой юный друг! Уделите минуту? — осторожно уточнил Зайцев. И я тут же «сделал стойку» на голос старого химика, чуя новости.

— Конечно, Юрий Серафимович! Порадуете?

— Пожалуй, да, — он явно был доволен, хоть и скрывал это. — Удалось осуществить конденсацию 5-нитрофурфурола с 3-амино-2-оксазолидиноном!

— Отлично! А таблетированная форма уже есть? — уточнил я, надеясь на лучшее.

— Пока только порошок, — развёл чуть виновато руками Зайцев.

— Таблетки, конечно, удобнее, но если пять сотых грамма в навеске… и растворить… — я вспоминал дозировку, очень надеясь, что не перепутаю ничего.

— А можно чуть конкретнее, для тех, кто в школе химию мимо проходил? — напряженным голосом спросил Березин. И по лицам остальных было ясно, что кроме нас с Юрием Серафимовичем никто не имел представления о том, что же скрывалось за такими сложными названиями.

— Простите, — смутился старый фармацевт. — Всегда так со мною: стоит увлечься процессом, и я совершенно забываю о том, что происходит вокруг. И мне всегда кажется, что все почему-то прекрасно знают, о чём идёт речь.

— А с процессами такое сплошь и рядом случается, — подтвердила Оксана со знанием дела. — Только увлечёшься каким-нибудь, а уж утро, на работу пора… Да я про сон, Фима!

Ильина и остальные вежливо покивали, сделав вид, что в пояснение покрасневшей товарища Николиной поверили.

— Ванюша вот очередную задачку подкинул, и на этот раз получилось даже чуть быстрее, чем я ожидал, — продолжал Зайцев.

— На этот раз порошок, не капельки? — уточнил Дед. — Но, поди, тоже со сногсшибательным эффектом? Я, как вспомню, как Саврасов тогда в пене бился — сердце колет.

Он потёр грудь жестом старого сердечника. Думаю, проблем со здоровьем у железного старого чекиста не было, по крайней мере критичных или не свойственных возрасту, но воспоминания о том, как летели хлопья розовой пены из-под бинта, которым была обмотана голова старшего политрука, игравшего роль раненого замкомфронта, и впрямь были тревожными.

— Нет, тут порошок или таблетки, — ответил вместо Юрия Серафимовича я. — Чтоб уж точно не перепутать порядок и способ введения. И не от насморка, а, скорее, наоборот.

— Поясни-ка? — Березин, как и все в ординаторской, выглядел заинтересованным.

— Ну, если предчувствия меня не подводят, то подобный препарат будет эффективен против грамположительных и грамотрицательных бактерий и, возможно, некоторых простейших. Кишечный антисептик широкого спектра, способный помочь при дизентерии, брюшном тифе, паратифах, пищевых отравлениях, — медленно, чтобы не ляпнуть лишнего, объяснил я действие фуразолидона. — Думаю, к концу недели получим подтверждение. В инфекционном как раз два тифозных сейчас лежат, со вчерашним эшелоном прибыли.

— Н-да, действительно наоборот, — задумчиво проговорил Березин, глядя на меня пристально. — И что, тоже во сне привиделось, как те ноги деревянные?

Пожалуй, сваливать третий по счёту препарат, после Тамбола и фенилэфрина, на вещие сны было как-то совсем уж подозрительно. Но у меня других вариантов всё равно не было.

— Ага! — с воодушевлением подтвердил я товарищу майору госбезопасности версию, которую он сам же и озвучил. — А вы, Андрей Ильич, кстати, знали, что периодическая таблица элементов первому приснилась не Менделееву, а Достоевскому?

— Не знал. И что же Фёдор Михайлович? — поднял брови Дед.

— Да он не понял ни пса, — огорчённо вздохнул я, разводя руками. — Писатель же, а с них чего возьмёшь?

Все посмеялись над старой шуткой, которая, впрочем, была старой только для меня, как и многие «бородатые» анекдоты, которых здесь никто пока не слышал. Вот только рассказывать их мне было особо некогда, а когда выдавалась минутка свободная, приходилось очень внимательно думать, прежде чем что-то говорить. За многие образцы устного народного творчества тут вполне можно было проехать на службу к товарищам с улицы Энгельса.

Об этом, кстати, вышел краткий, но довольно неприятный разговор вечером, когда вышли с Оксаной на крыльцо. Сил, кажется, оставалось только на то, чтоб дойти до дома и завалиться спать, не увлекаясь ни химическими, ни физическими процессами. Два племянника Кондратия Степановича Ненашева буквально вчера собрали нам кровать, почти точно такое же семейное ложе, какое сгорело вместе с прежней квартирой на Интернациональной.

— Новый год на носу, — мечтательно сказала Окся, глядя на снег, что так мирно и красиво кружился над фонарями.

Светомаскировку, конечно, никто не отменял, но почему-то именно на нашей Лесной и на переулочках, где стояли жилые корпуса, фонари вечерами время от времени горели. Наверное, на те зенитки, что где-то на западе и юге берегли покой мирного Тамбовского неба, знающие люди сильно рассчитывали.

— Ага, — я обнял её, прижимая спиной к себе. И потёрся щекой об ушанку, которая, кажется, тоже пахла ландышем, таким неожиданным зимой. — Чего хочешь в подарок под ёлочку?

— Победы, Ваня, — откинув голову назад, прошептала она предсказуемое. В этом году, наверное, все ждали только одного подарка.

— Похвальное желание, — раздался из темноты голос Березина, от которого жена вздрогнула. — Оксаночка, давай, Ваня тебя догонит. Серёжа, проводи товарища Николину до квартиры.

Мальцев вышел под фонарь, сделав один-единственный, кажется, шаг. По крайней мере снег скрипнул только один раз. Я разжал руки, выпуская Оксану, которая оглянулась на меня с тревогой.

— Надолго не задержу твоего драгоценного, — пообещал Дед. — Как раз чай поставишь, посидите вечерком. Зинаида-то, я слышал, варенья наварила яблочного. Вкуснота неописуемая!

Да, сегодня, когда оперировали в «четырёхсотом», дух и впрямь стоял божественный, вот только старого майора там, кажется не было.

Оксана с Серёгой ушли, скрип снега под их валенками сделался неслышен.

— Браверман к Логинову пробился, — негромко сказал Березин, подходя ближе.

— Наябедничал? — без радости уточнил я. Понимая, что беседа полковника из Москвы и первого секретаря Тамбовского обкома вполне могла касаться меня лично. И что у Акима Михайловича вряд ли были поводы хвалить странного молодого хирурга, непонятного и неудобного, который плевать хотел и на предписания, и на наставления, выдавая с какой-то радости советским врачам свои собственные. Не имевшие ни подписей старых большевиков, ни печатей нужных.

— Ты бы осторожнее был, Ваня, — неожиданно вздохнул Дед. — У него зуб на тебя, и преогромный. И дело не только в том, что ты напрямую отказываешься подчиняться его приказам.

— Я как-то думал, что приказ товарища Берии об организации учебного процесса для «пироговцев» будет поважнее, — хмуро всмотрелся я в лицо старого чекиста, выглядевшее холодным даже в тёплом жёлтом свете фонарей.

— Правильно думал. Но о руководящей роли партии забывать тоже нельзя. И если он продолжит приносить в клювике доказанные и подкреплённые свидетельскими показаниями сведения о твоих антисоветских высказываниях, то даже мы с Семёном Трофимовичем вряд ли сможем что-то сделать.

— А чего я такого сказал? — вроде, мы и пересекались-то с Браверманом всего пару раз за неделю.

— А чего ты сказал, никого не волнует, Ваня. Есть пятеро среди курсантов, то есть студентов, что подпишут любую чушь, просто из-за того, что спорить и перечить старшим по званию не приучены. Есть тропка к первому секретарю, которую тот старший пока только начал пробивать. Я, возможно, уже завтра буду знать, чего и как он там напел Николаю Алексеевичу. И, вероятно, сам чего-нибудь напою. Но ты будь, пожалуйста, внимательнее. Во всём. И если твои порошки внезапно, — выделил он слово, — вместо запора устроят понос, или наоборот… ну, сам понимаешь, короче, то это вполне может быть расценено не как ошибка при испытаниях, а как целенаправленная диверсия.

Левая бровь у меня поползла вверх сама собой.

— Просто будь осторожнее, Ваня, — вздохнул куда тяжелее Дед, спускаясь по ступенькам. И пропадая в декабрьской тьме.