Глава 6 · Первый удар

— Чего хмурый такой опять? — с тревогой спросила Оксана.

Я пришёл, повесил на гвоздик шинель, снял валенки и сел на табуретку прямо в крошечной прихожей, продолжая думать о том, что сказал мне Андрей Ильич.

— Жизнь такая, — ответить получилось не сразу.

— Как говорили древние, «жизнь такова, какова она есть, и более никакова», — она опустилась рядом, глядя мне в глаза. — И всю её всё равно не изменить.

— Всю-то и не надо, — проговорил я, глядя мимо неё, на новую обналичку двери, на светлые дощечки, гладко оструганные, зашлифованные, наверное, шкурочкой и покрытые прозрачным лаком. Думая невпопад о том, что в моём прошлом будущем «обналичкой» в последнюю очередь называли именно эти дверные косяки. И что за косяки с обналичкой тогда спрашивали очень строго, и ещё хорошо, если только полиция.

— Ва-а-ань, — протянула Оксана, кладя ладони мне на щёки, поворачивая моё лицо так, чтобы оно смотрело не на дверь, а на жену.

— Да чего-то просто устал немного, — попытался привычно отбрехаться я, пробуя придать физиономии более «домашнее» выражение.

— Это ты «Айболитам» в школе будешь рассказывать, — не поверила она. — Они тебе все поголовно в рот смотрят, всему верят, чего ни скажи.

— Не все, выходит… Так, не успела поправиться, а уже на полу сидишь? Ты же хоть и военный, но всё-таки врач, сама говорила! По циститу соскучилась? — интриги и потенциальная угроза лагерей — это не повод морозить молодую жену на сквозняках.

— Вот, теперь уже узнаю своего военврача второго ранга! — довольно улыбнулась она, поднимаясь, опершись на мою руку. — Забота о личном составе — первоочередная задача командира!

— Резонно, — согласился я. — А ты, раз дома командуешь, давай меня чаем потчевать. Не подвёл нюх Андрея Ильича? Яблочное Зина варила?

— У этих нюх, как у овчарок, — недовольно отозвалась жена. — Таких со следу не сбить. Яблочное, ага, с вишнёвым листом, мятой и гвоздикой. Тройной варки.

— Тройной? — что-то новенькое. Я из тройных знал только хирургический узел. Ну, и одеколон ещё.

— Ага. Это когда сироп до кипения доводишь, а потом остужаешь часов пять-шесть и сызнова кипятишь. И так три раза. Дольки яблочные прозрачные аж делаются, а души-и-истые!..

Она даже зажмурилась, но накладывать в мисочку солнечно-карамельную красоту не перестала. И варенье на самом деле оказалось волшебное.

— Москвич пакостит? — спокойно, как о чём-то незначительном, спросила жена, подавая мне второй стакан чаю.

— Пока только нацеливается, — кивнул я, подцепляя ложечкой дольку яблока.

— И высоко ли метит? — уточнила Оксана, беззвучно отпив из своего стакана.

— Это как посмотреть. Если по городу и области, то вроде как выше и некуда…

— Логинов? — прищурилась она.

— Он, — снова кивнул я. Странно, но то, что едва ли не до изжоги испортило настроение на школьном крыльце, здесь, дома, казалось не таким тревожным. Видимо, и в самом деле стены помогали. Или вот эти серые глаза напротив.

— Однако… — отодвигая чай, протянула жена. — И чего думаешь?

— А чего тут думать? — удивился я. — Работать надо, людей учить. Думать некогда.

— Думать некогда только тому, кому нечем, — продолжала делиться неожиданной мудростью моя стальная военврач. — А остальным-прочим, особенно женатым мужчинам на руководящих постах и ответственных участках, надо как-то учиться изыскивать варианты. Иначе враг опередит.

— Какой враг-то, ты чего хоть? — вот уж кем-кем, а врагом я товарища Бравермана точно не считал. Возможно, зря.

— Скрытый, — голос её был негромким, но звучал твёрдо. — Тот, который страшнее этих, с пушками и винтовками. Тот, кто сможет не только тебя самого очернить, но и всё твоё дело опоганить.

— Это как?

— Ну, как с товарищем Вавиловым, например. Всё, что он до прошлого года сделал, запретили. Под корень, сразу, одним днём. Его самого, Левита и Агола арестовали. А в этом году, говорят, и Карпеченко взяли. И всё, — она говорила тихо, склонившись ближе ко мне. Перед началом пояснения заведя патефон и опустив иглу на пластинку, так, чтобы слышно на кухне было в основном Петра Лещенко, задушевно так предлагавшего «на минуточку прилечь и отдохнуть».

Я задумался значительно серьёзнее, потому что жена совершенно точно была права. О том, что советская генетика будет реабилитирована, как и её отец, Николай Иванович Вавилов, мне было известно. И это немного обнадёживало. В отличие от того, что сам академик был реабилитирован через десять или пятнадцать лет после смерти в лагере. Он не был расстрелян, умер своей смертью, кажется, от болезни. Но в лагере. А генетика была признана сперва лженаукой, а потом уж и вовсе продажной девкой империализма. И прошло много времени до тех пор, пока работы великих умов, прерванные партработниками и людьми менее талантливыми, зато более политически грамотными, были возобновлены.

— Паршиво, — негромко сказал или даже подумал вслух я.

— Всякое бывает, Ваня, — вздохнула Оксана. — Я привыкла. Почти привыкла. И мне очень обидно было бы потерять теперь то немногое, что у нас есть. Снова…

Я подвинул ближе к ней табуретку, обнимая жену.

— Многое, Оксь. Уже многое. У меня есть ты, а у тебя — я. Это очень много. И я буду делать всё для того, чтобы мы были вместе.

Она положила голову мне на плечо.

— И не на лесоповале, — добавил я. Но уже про себя.

Фуразолидон начал работать уже на следующие сутки после начала приёма. Инфекционисты диву давались, продолжая выпаивать больных малыми дозами глюкозно-солевых растворов. Для них всё это было в новинку — обычно изнуряющие диарея и рвота в этом времени приводили к обезвоживанию и смерти. На консилиуме было решено назвать новый экспериментальный препарат Удержином, потому что он удерживал в измученных организмах такую важную и нужную воду, а Березин сообщил, что методика и формулы Зайцева уже были во Всесоюзном институте экспериментальной медицины, вместе с Тамболом и фенилэфрином, который решено было назвать вполне по-советски, лаконично и понятно: «Капли от насморка». Из Москвы же пришли и ответные новости о том, что эти капли в соединении с протарголом уже были испытаны в Боткинской, Первой Градской и в инфекционном стационаре на Соколиной горе, а результаты впечатлили учёный совет настолько, что решение о промышленном выпуске препарата приняли в тот же самый день, как толькр свели и изучили статистику.

По Тамболу такого решения ждали со дня на день — антигистаминных средств не хватало катастрофически, но допустить ошибки, как поведал Андрей Ильич, было нельзя. В письме от профессора ВИЭМ с забавной фамилией Карасик было указано, что комиссия постановила дождаться выздоровления каждого из семисот пятидесяти восьми пациентов, прежде чем дать добро на производство препарата. Задержка немного расстроила, но зато радовала выборка: больше семи сотен человек — это гораздо лучше, чем пара десятков здесь, в Тамбове. Можно было ожидать, что в следующем году Тамбол появится в аптеках и больницах, в военных и тыловых госпиталях. И станет весомым вкладом старого русского химика Юрия Серафимовича Зайцева, которому и было приписано очередное авторство, в нашу Победу.

О том, что Удержин, Тамбол, пенициллин и капли для носа — не просто лекарства, а оружие, ничуть не слабее реактивных миномётов, я тогда не думал. Как и о том, что «большая фарма», как говорили в моём времени, это один из самых опасных и криминализированных бизнесов. Очень, очень зря.

— Николина к Николай Сергеичу! — пролетело по коридору. — Срочно!

Я шёл из аудитории, где завершилась последняя лекция по сосудистым швам. Шёл радостный, довольный, потому что сегодня торжественно закрыли группу «Айболитов» в связи с некомплектом — последние пятеро по результатам тестов были переведены в «Базаровы». Которых, в свою очередь, осталось меньше трёх десятков. Как ни амбициозно это звучало, школе имени Николая Ивановича Пирогова удалось за неполных три недели превратить полсотни нигилистов и ветеринаров в Парацельсов, великих врачей. Хотя, к чёрту ложную скромность! Великих, в самом деле великих! Если любой из «пироговцев» обучит хотя бы части методик своих коллег, если они начнут работать, применяя полученные знания, то статистика в войсках начнёт говорить сама за себя. И за нас тоже. Пусть до двух процентов летальности, которые уверенно продолжали сохраняться у нас в «четырёхсотом», остальные госпиталя доберутся не скоро, но доберутся же! По крайней мере, точно имеют все шансы. А в том, что каждый из врачей по-настоящему горел энтузиазмом и болел за свое дело, сомнений не было никаких. И в кабинет директора-главврача я вошёл, как обычно постучав и дождавшись приглашения, с улыбкой на лице. Не успев удивиться тому, как напряжённо прозвучало привычное «Войдите!» Покровского.

В кабинете за приставным столом сидел хмурый Березин. За его спиной товарищ Сталин смотрел на меня с портрета тоже безо всякого удовольствия. Вася Васин, стоявший слева за дверью, кивнул как-то нервно, необычно. Николай Сергеевич поднял глаза от каких-то листков, которые держал в руках, и посмотрел на меня.

— Что случилось? — я остановился, не успев пройти и присесть за стол, по левую руку от главврача, напротив старого чекиста, туда, где сидел обычно.

В том, что что-то совершенно точно случилось, сомневаться не приходилось.

— Задница случилась, Ваня, — неожиданно откровенно признался Покровский. И махнул нервно, приглашая меня к столу. — Сядь, не маячь. И так уже… намаячил.

Андрей Ильич ни слова не сказал, не пошевелился даже. И это было необычно, и от этого тревожно.

— На, изучай, — главврач передал мне листы. Я заметил, как дрогнула его рука.

Документ был самый настоящий, со штампами и подписями, с пометками на полях. От руки было написано: «Вх/№ 1711/с». Наверху стоял штемпель «Сов. Секретно», в левом верхнем углу отпечатано на машинке: «Экз. единственный».

Шапка весомо сообщала: «Первому секретарю Тамбовского обкома ВКП(б) тов. ЛОГИНОВУ Н. А.». По центру значилось: «ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА». Я покрутил шеей, которая неожиданно будто одеревенела, и вчитался.

'Довожу до Вашего сведения информацию о выявленных мною фактах, вызывающих серьёзную тревогу за состояние идеологической и научной работы в Школе военных хирургов, развёрнутой при 400-м сортировочно-эвакуационном госпитале г. Тамбова.

Будучи командированным Главным военно-санитарным управлением Красной Армии для инспекции и оказания практической помощи указанной Школе под видом прохождения обучения в ней, я, военврач первого ранга Браверман Аким Михайлович, считаю своим партийным долгом сообщить о положении, сложившемся вокруг деятельности военврача второго ранга НИКОЛИНА И. Н., исполняющего обязанности главного практика и методиста упомянутой Школы'.

Тут одеревенела не только шея. Но ниже преамбулы оставалось ещё много текста, и я продолжил, перейдя в тому абзацу, который был обозначен как «Существо вопроса». От казённых формулировок начиналась изжога. Или от пресловутого существа вопроса.

«Вышеназванный Николин И. Н., будучи официально утверждённым в должности приказом директора Школы Покровского Н. С., систематически протаскивает в практику советской военной медицины методы, не имеющие не только теоретического обоснования, но и санкции вышестоящих инстанций. Прикрываясь словами о каком-то „практическом опыте“, полученном в том числе во время его нахождения на территории, временно захваченной гитлеровцами, Николин насаждает в Школе чуждые советской медицинской науке приёмы, выдавая их за передовые достижения».

Вот это да. Вот это документик. С такими формулировками мне о лагере, пожалуй, только мечтать остаётся. Тут от каждого абзаца так и веяло высшей мерой социальной защиты… Некоторые слова и выражения, отбитые на машинке, были подчёркнуты красным карандашом, и о том, кто же именно их подчёркивал, думать не хотелось.

'Выявленные факты вредоносной антисоветской деятельности (изложены мною кратко):

Пропаганда кустарных и антинаучных методов оказания медицинской помощи.

Николиным, в числе прочего, неоднократно применялись и применяются на раненых красноармейцах самодельные аппараты для «сращивания костей». Эти механизмы изготовлены кустарным способом, без официально утверждённых чертежей и номенклатур, без получения соответствующего разрешения. Использование подобных «поделок» является откровенно преступными и вредительскими экспериментами над ранеными героическими бойцами Рабоче-Крестьянской Красной Армии в условиях военного времени.

Наплевательское отношение коммунистическому порядку.

Николин неоднократно, в том числе в присутствии свидетелей, отказывался выполнять прямые указания старших по званию. Вместо исполнения утверждённых Главным военно-санитарным Управлением Красной Армии методик, в Школе и госпитале он применяет «изобретённые» им самим техники, что приводит к неоправданной трате времени и медикаментов, а в ряде случаев — к садистскому усилению страдания раненых и даже к многочисленным летальным исходам.

Формирование организованной группы политически сомнительных и/или неблагонадёжных лиц в советском учебном заведении.

Николин И. Н. окружает себя в высшей степени подозрительными людьми, чьи биографии и поведение вызывают серьёзные вопросы и внушают обоснованное опасение. Так, среди его приближённых замечены гражданин Завиленский Д. Г. — бывший военврач, ранее судимый за участие в военно-фашистском заговоре (дело прекращено, но сам этот факт его биографии не может не настораживать) и гражданин Войлошников В. О. — лицо, привлекавшееся к ответственности за хулиганство, переданное «на поруки» в госпиталь, вместо того, чтобы понести заслуженное наказание, при личном участии руководства рабоче-крестьянской милиции и даже представителя местного управления НКВД (!);

Очернение советской медицинской науки. В публичных выступлениях и частных разговорах Николин позволяет себе заявления о «преступных промедлениях» и «бюрократизме» в руководстве военной медицины. Такие заявления объективно выдают его, как врага советской власти, пытающегося обманом доказать, что наша наука и наше руководство несостоятельны.'.

Я поднял глаза на Березина. Тот по-прежнему сидел с деревянным, ничего не выражавшим лицом. Покровский наливал себе очередной стакан из графина, горлышко которого плясало со звяканьем по верхней кромке. Пожалуй, от водички и я бы не отказался. Но надо было дочитать до конца. Может, и не помогла бы уже она, водичка-то. Может, сухарики пора было готовить и тёплую одежду…

'Выводы

Убеждён, что деятельность гражданина Николина наносит прямой ущерб делу обороны Родины и разлагающе действует на личный состав Школы и госпиталя. Его методы — не новаторство, а явно вредительство, прикрытое необоснованными и не выдерживающими никакой критики заявлениями о новаторстве. В условиях, когда каждый советский человек напрягает все силы в деле борьбы в немецко-фашистскими захватчиками, подобная «деятельность» недопустима, опасна и преступна.

В связи с указанным выше, прошу

Рассмотреть безотлагательно настоящую докладную записку на бюро областного комитета ВКП(б) и дать ей объективную и принципиальную партийную оценку.

Создать комиссию областного комитета для проверки всей деятельности Николина в Школе и при 400-м СЭГ (с обязательным и всесторонним изучением его методов, окружения и оценкой политических взглядов).

Немедленно отстранить Николина И. Н. от проведения занятий и операционной работы, передав его функции более проверенному и политически грамотному врачу, члену партии.

Поднять вопрос о целесообразности дальнейшего пребывания Николина И. Н. в системе военно-медицинской службы.

Настоящую докладную записку прошу считать партийным заданием, вытекающим из решений XVIII съезда ВКП(б) о повышении большевистской бдительности и борьбе с замаскированными врагами народа.

Военврач первого ранга ГВСУ Красной Армии А. М. Браверман.'

Дата. Подпись. Расшифровка подписи.