Глава 7 · Суворов был прав

— Интересный документ. Занимательный, — проговорил я, переворачивая листы «буквами вниз» и двигая по столешнице к Николаю Сергеевичу. Он рук за докладной запиской не протянул. Это было понятно вполне — я б такую пакость тоже лишний раз брать не стал.

— В высшей степени, — раздался негромкий голос Завиленского.

Я повернул голову и увидел его, сидевшего на кушетке. Как вышло так, что старый врач остался не замеченным мной прежде, понятно не было. Но думать на этот счёт я не стал.

— Если не сказать «в высшей мере», — глухо поддержал его Березин.

Покровский кашлянул отрывисто и полез в карман. Достал целый ворох каких-то бумажек, вытянул, щурясь дальнозорко, одну из них, извлёк таблетку и сунул под язык. Нитроглицерин, наверное. У хорошего человека, отличного врача и блестящего организатора прихватило сердце. Это было объяснимо. Как и моя холодная ярость, продолжавшая заливать грудь изнутри.

— Есть какие-нибудь мысли на этот счёт, Ваня? — голосом, в котором не каждый различил бы бешенство, спросил Дед, глядя на меня так, что хотелось сдвинуться с линии его взгляда, как хотелось неосознанно выскочить из прицела пулемёта или снайперской винтовки.

— Масса, Андрей Ильич, — кивнул я.

И осторожно полез за пазуху, медленно, чтобы не усугублять и без того взрывоопасную атмосферу в кабинете. И не нервировать Васина, под весом которого скрипнули полы — старший лейтенант госбезопасности явно стоял прямо у меня за спиной.

У Березина чуть дрогнул мизинец на правой руке — ладони он держал на столе перед собой — и Вася замер.

— Излагай, — чуть склонив голову, проговорил Дед.

Я достал несколько листов бумаги, сложенных вдвое.

— Кажется, Александр Васильевич Суворов, великий русский полководец, генералиссимус, — начал я неторопливо, изо всех сил стараясь не дать вырваться той ненависти, что кипела внутри, — говорил так: «Врага надо бить его же оружием». Ну, за точность цитаты не поручусь, но смысл тот же.

Скрипнула кушетка, Дмитрий Григорьевич поднялся и занял место по правую руку от Березина, напротив меня. Они и Покровский не сводили глаз с моих рук, медленно раскладывавших на столе листы.

— Мне крайне неприятно, что в таком ключе приходится говорить о старшем товарище, коллеге, военвраче первого ранга, — продолжал я, и голос стал глуше. — Но, как всем нам известно, каждый может ошибаться. Вероятно, ошибку допустил и я…

Лица Деда и Завиленского вдруг стали одинаково хищными, волчьими прямо. А Николай Сергеевич потянул в рот вторую таблетку.

— Не распознав сразу враждебную суть гражданина Бравермана, я поставил под угрозу выполнение приказа самого Лаврентия Павловича Берии. Вместо того, чтобы немедленно сигнализировать в компетентные органы о его подрывной деятельности, всё чаще напоминающей осознанный и спланированный саботаж, я выбрал выжидательную позицию, за что готов понести строгое заслуженное наказание, товарищи.

Интересно, кому-нибудь когда-либо доводилось видеть напротив себя двух волков-людоедов, вытаращивших глаза и открывших пасти? Занимательное зрелище, оригинальное. Врач и чекист переглянулись друг с другом и только после этого привели лица в относительный порядок, поняв, видимо, что выглядят одинаково ошарашенно. А я так же медленно продолжал:

— Здесь, товарищи, изложены все факты. От провоцирующих конфликты в коллективе учащихся и преподавательском составе до порочащих высокое звание советского врача и откровенно преступных. Последним, тем, что вышло за все допустимые рамки, была открытая попытка убийства гражданином Браверманом красноармейца Леонида Прежнева, поступившего к нам на излечение.

Покровский схватил графин и глотнул дважды. А потом передал его Деду, требовательно вытянувшему в его сторону левую руку, сжимая и разжимая пальцы. Не сводившему с меня острого взгляда.

— Тут есть показания свидетелей, подтверждающие факт того, что в процессе хирургической операции ранбольному Прежневу, находящемуся под воздействием наркозного препарата, которому уже был сделан разрез на конечности, ассистирующий хирург Браверман бросил инструменты, подвергнув необоснованному риску здоровье и жизнь красноармейца. О том, что в тот момент он, в числе прочих студентов школы, являлся ассистентом, Аким Михайлович был уведомлен заблаговременно, и отказа от него не последовало. В результате данного чрезвычайного положения, мною было принято решение о немедленном удалении его из операционной. На данный момент ранбольной пребывает в госпитальной палате под наблюдением младшего и среднего медперсонала, угрозы его жизни нет. Гражданин Браверман, едва не убивший советского бойца, более его не видел, о его здоровье и итогах операции не справлялся, полностью доказав свою преступную незаинтересованность в выздоровлении. Это, товарищи, недопустимо.

Я только под конец долгой реплики стал добавлять человеческие эмоции в едва ли не металлом щёлкавший голос. Трое взрослых мужиков вокруг меня кивали, как загипнотизированные.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в соседний листок, — изложена статистика по «четырёхсотому» и школе, с указанием не только показателей смертности, но и сохранения ранбольным повреждённых конечностей. К сожалению, у меня нет данных о том, во сколько обходится Родине обучение каждого красноармейца, танкиста или лётчика. С этими сведениями документ получился бы нагляднее, убедительно, с точностью до рубля, хотя, скорее, до сотен тысяч и миллионов рублей, доказывая то, что сохранение в строю опытного бойца куда важнее, чем отправка в глубокий тыл инвалида, полностью не годного к строевой, зачастую деморализованного, во множестве случаев даже неспособного обслуживать себя самостоятельно. Один вид таких раненых героев, лишившихся одной, нескольких или даже всех конечностей способен подорвать веру в нашу Победу у некоторых несознательных граждан. Какие, как мы видим, могут таиться преступно близко.

Фразы, характерные для этого времени, подсказывала Окся, перемежая их привычными ей выражениями, для официальных документов нехарактерными. Но звучало забавно. Кто ж знал, что уже на следующий день пригодится? Но я с её уверениями в том, что рапорт нужно постоянно иметь при себе, и вручить чекистам при первом же удобном случае, не спорил. Вспомнив, как сам одно время таскал в кармане заявление о находке предмета, похожего на пистолет, который законопослушно несу сдавать в районное отделение полиции. Главное было — не забывать каждый день указывать на очередной распечатанной копии актуальную дату. Опыт составления объяснительных у меня тоже был, и немалый — проклятая бумажная работа, что в клиниках, что после командировок, научила многому.

Дед с Завиленским в очередной раз переглянулись. Кажется, с нарастающим восторгом и заметным облегчением. И я продолжил.

— Тлетворное влияние гражданина Бравермана на учебный процесс, с таким трудом и напряжением всех сил не только врачей и педагогов, но и сотрудников НКВД, отмечено вот здесь, — очередной листок чуть съехал по столешнице, так сильно я нажал на него указательным пальцем. — Признание эффективности и значительной пользы для Красной Армии и всего советского народа методики остеосинтеза главным травматологом Красной Армии товарищем Гориневской и академиком Приоровым — в сейфе у Николая Сергеевича. Обращаю внимание, товарищи: документы совершенно секретные. Но, принимая во внимание сложившуюся опасную ситуацию, считаю долгом использовать их, возможно, доведя до сведения членов бюро обкома.

Дмитрий Григорьевич двинулся так, что я было думал — зааплодирует. Но он сдержался, хотя на лице расцветала торжествующая улыбка.

— Я не доносчик и не кляузник, — с хмурой скорбью продолжал я. — Но произошедшее на вверенном мне участке вызывает серьёзнейшие опасения. В этой связи я, руководствуясь комсомольской сознательностью, обращаюсь за помощью к вам, к старшим товарищам, неглупым и чутким, к коммунистам и верным ленинцам…

Спины выпрямились у всех троих, и даже товарищ Сталин на портрете, кажется, стал выглядеть ещё внушительнее.

— Прошу вашей помощи и поддержки. Факты вредительства и саботажа со стороны доносчика Бравермана — налицо. Есть опасения, что в его лице в Главном военно-санитарном Управлении Красной Армии скрывается враг, товарищи! Не был ли он причастен к право-троцкистскому блоку? Не имел ли порочащих связей? Не замечен ли в сношениях с врагами народа, представителями или пособниками империализма?

Тут, пожалуй, был перебор, хотя Оксана и уверяла, что точка должна быть решительной, финальной, бесспорной, как пулевое отверстие в лобной кости. Отрепетировать речь мы с ней успели всего пару раз, и уже со второго «прогона» она осталась вполне довольна моими актёрскими качествами, хоть и посетовала, что такому «деревянному», как я, ещё учиться и учиться, как завещал Владимир Ильич Ленин. Впрочем, тут всем хватило. И овации я всё-таки сорвал.

— Вот! Вот, Дима! А я тебе говорил! — кричал Березин.

— Видал, Андрюша⁈ Цифры! Цифры, даты, фамилии и факты! — вторил ему, не слушая, Завиленский.

Покровский только утирал пот, а Васин, вышедший в процессе моего выступления вперёд, так, чтобы я мог его видеть, показывал большой палец.

С нужными цифрами и формулировками взялись помогать оба старых товарища, врач и чекист. Как и с верными адресатами для документов, и с оперативной доставкой этой корреспонденции. Николай Сергеевич, слушая звучавшие в кабинете фамилии и должности, полез было снова в ворох таблеток, но остановился и только махнул рукой. От этих не спасла бы ни тройная, ни четверная доза нитроглицерина. Калибр фигур, их вес и мощность, как говорили в моём времени, в тротиловом эквиваленте, завораживали.

На уточняющие вопросы Завиленского я попросил разрешения выглянуть в коридор, и тут же его получил, вместе, правда, с Васей в сопровождающих. Но ходить далеко и впрямь не пришлось — Окся, маявшаяся от неизвестности под дверью кабинета директора, тут же вручила мне четыре толстых тетрадки. Я моргнул ей успокаивающе обоими глазами, погладил незаметно по руке, принимая переданное, и тут же нырнул обратно.

— Здесь статистика по каждому прооперированному мной с середины августа, — положил я дополнительные аргументы рядом с теми листами, что уже были на столе. — Часть этих данных уже есть у Андрея Ильича, здесь актуальные на сегодняшний день. Фиксация хода лечения и реабилитации по всем случаям. Здесь — летальные исходы для экспертной оценки моих действий.

В том, что для спасения каждого из перечисленных в этой тетрадке, я сделал всё, что только было возможно, у меня сомнений не было. Сомнения были в том, что вся эта бумажная свистопляска поможет отбиться от матёрого полковника, но Оксана уверяла, что других вариантов не было всё равно. Если Браверман взялся топить меня по партийной линии, то единственное, что могло мне помочь — это утопить его первым. Это было неприятно, но если для спасения жизни требовалось удалить опухоль или даже целый орган — то нужно было удалять, а не терзаться этичностью поступков и размышлений. Резать к чёртовой матери, не дожидаясь перитонита.

— Подготовился, я смотрю, — с каким-то даже уважением протянул Дед, листая тетради, исписанные кругом разборчивым округлым почерком. Не моим, ясное дело — Катя Белова продолжала вести строгий учёт.

— Чем больше бумаги — тем чище задница, — пожал я плечами, вспомнив старинную военную и бухгалтерскую мудрость.

— Ловко! — восхитился Завиленский. — И не поспоришь ведь! Андрюша, а когда, ты говоришь, товарищи соберутся на бюро?

— А я не говорил, старый ты прохиндей, — поддел его Березин. — Но зато совершенно уверен в том, что когда это случится, к примеру, послезавтра, то у товарища первого секретаря будут на руках такие козыри, какие Акиму Михайловичу и в страшных снах не снились. Но начнут. Непременно начнут.

При этом лицо его снова стало менее похожим на человеческое, и совсем уж непохожим на мирного пожилого пенсионера в старомодном костюме-тройке, спокойно обсуждавшего что-то с друзьями за столом. По нему было видно, что он получил цель и задачу. И тем, кто собирался помешать их достижению старым чекистом, можно было только посочувствовать. При желании, которого у меня, конечно, не было. А то, как преображался товарищ Березин при необходимости, я прекрасно знал и без сегодняшних подтверждений его многогранной натуры.

— Вот такие пироги, Ваня, — сказал он в тот раз.

Я как раз подписывал ходатайство о переводе пациента «Н», курируемого облуправлением НКВД, в нейрологический госпиталь «двадцать шесть восемьдесят семь» к Леониду Фёдоровичу Бурнштейну, с которым нас познакомил не так давно Покровский. Это к нему собиралась отправить контуженных с эшелона, с которым мы прибыли в Тамбов, тощая военфельдшер Костакова. Фигурировавшая в ряде виденных мной, пусть и из рук Березина, документов, как «Фря». Странно, вроде бы тысячу лет назад это всё было: бомбёжка, операции прямо у горящих вагонов, неприятная сцена с пухлым-рыхлым Апполинарием. А вроде как и недавно совсем. Странно идёт время на войне.

Дед в очередной раз показывал мне, не выпуская из рук, выдержки, видимо, из протоколов допроса Шульца. И каждое новое знание, как и предупреждала Библия, только множило печаль.

Вопреки опасениям Покровского, Березин и Митряшов никуда не делись, как и Мальцев, Васин и Паньков, как и несколько отделений дзержинцев, обеспечивавших покой и безопасность «четырёхсотого» и школы. Прогуливаясь подальше от стен госпиталя, Николай Сергеевич поделился опасением, что за череду диверсий в Тамбове верхушку НКВД точно сменят. На мои осторожные вопросы об этом, Дед отвечал предсказуемо неохотно, предельно кратко, а потом ещё взял с меня несколько подписей.

Диверсий и взрывов должно было быть больше, гораздо больше. И то, что в городе не воцарился хаос, ужас и смертельная бактериологическая опасность, было целиком и полностью заслугой этих людей, которые никогда не спят. А за ошибку с объектом их, как он выразился, только «мягко пожурили». Я тогда поёжился, не желая даже думать о том, как могут «мягко журить» в их кругах. Но протоколы подтверждали, что операция «Фауст», проводимая на территории Тамбова и Тамбовской области Абвером, была одной из самых масштабных. Её реализация должна была нанести небывалый урон Красной Армии, пробить брешь на юго-западном направлении для молниеносного наступления сил Вермахта, стать серьёзной победой, дать начало прорыву, сравнимому с операцией «Тайфун». Но не сложилось.

Бойцы и командиры, начальники и сотрудники НКВД стали той самой невидимой, но нерушимой стеной на пути фашистов. Общее число арестованных исчислялось не десятками — сотнями. И та жуть, что творилась вокруг меня и «четырёхсотого», перестала казаться жутью, едва пришло понимание того, как, насколько по-другому могли бы развиться события. И разом ушла вся дурацкая детская обида на Деда за то, что плохо стерёг такого нужного и сверхценного меня, что не уберёг от бомбёжки Оксану. И даже стыдно стало. Этот сухощавый дедушка не просто терял и хоронил друзей и сослуживцев, не просто помнил поимённо каждого, не деля на военных и гражданских. Он и такие как он предотвратили кошмар небывалого масштаба. На этом участке фронта небывалого. Но сопоставимого, пожалуй, с Киевом, Смоленском, Брянском или той же Вязьмой. И думать о том, что произошло бы, прощёлкай чекисты, было по-настоящему страшно.

— Вот такие пироги, — вздохнув, повторил он.

— Вы и ваши товарищи — настоящие защитники Родины, Андрей Ильич, — совершенно честно сказал я. Просто потому, что больше говорить было не о чем. Да и сказанное было очевидным.

— Одни из, Ваня. Войну ведёт не только Красная Армия и флот, не только бойцы и труженики тыла. Каждый советский человек насмерть стоит за Родину, — негромко, но убеждённо ответил Дед. Ссутулившийся на стуле в кабинете Покровского старый человек в старом костюме. Глядя на которого ни за что не подумаешь, что такой мог не то, что провернуть, а даже просто участвовать в том, что стало известно мне. А ведь сколького я ещё не знал…

— И от этого ещё обиднее то, что некоторые, как ты говоришь, несознательные пытаются своими мелочными бумажными душонками ладно бы примазаться, а то — помешать!..

Березин оборвал сам себя, почувствовав, что рискует сорваться на крик или в лучшем случае рычание. И я понимал его как никто, наверное. И в части ненависти к бумажным душонкам, и особенно — в части искреннего и яростного недоумения по поводу того, как кто-то мог позволить себе даже задуматься о каких-то личных интересах в такую пору⁈

— Но это, Ваня, ещё не всё, — отдышавшись и привычным жестом откинув редкие седые волосы назад, проговорил Андрей Ильич. И потянулся к листу, лежавшему чуть дальше остальных. — На-ка, прочитай. Только молча, про себя.

Машинописный текст, сперва ровный и отчётливый, местами густо замазанный тушью или чернилами, местами и вовсе вырезанный бритвой, в процессе чтения стал плыть перед глазами. И только буквы «Выдержка из протокола допроса» и «Сов. секретно», к которым то и дело возвращался взгляд, оставались чёткими. Но под конец заплясали и они.

Вопрос: Вы подтверждаете, что являетесь агентом германской разведки, направленным на территорию Советского Союза для ведения диверсионной деятельности?

Ответ: Да, подтверждаю. Я являюсь сотрудником отдела «Абвер-2» германской военной разведки. В мае 1940 года я был зачислен в диверсионную школу в городке Квензен под Варшавой, где прошёл курс подготовки по специальности «диверсант-подрывник». После завершения обучения я был переброшен на территорию СССР под видом инженера-механика. Для выполнения задания устроился на завод «Ревтруд».