Глава 15 · По законам военного времени

— Земляк твой? — негромко спросила Оксана.

Мы сидели дома, на кухне, с чаем и бубликами, которыми нас, кажется, взялась на общественных началах снабжать Плетнёва. С этими бубликами, а ещё сушками и прочими хлебобулочными изделиями вышла хохма.

Зина, как человек кипучий и деятельный, развернула в пристройке хозблока пекарню. Не то, чтобы с хлебозавода нам возили чёрствый третий сорт, но после часа с лишним на морозе в фургоне хлебовозки качества всё равно были не те. Сперва на пробу, а потом и на законных основаниях, получив «добро» от Покровского, товарищ зав пищеблока засучила рукава и замесила тесто. И в столовую госпиталя, а ещё на столы персоналу и членам их семей, пошли те самые плюшки-кренделя. К ней, если не приврала, с того самого хлебозавода технолог приезжала, секреты узнавать, как при таких почти промышленных объёмах удавалось сохранять по-настоящему домашнее качество. Не знаю уж, поделилась ли тайной Зина, стали ли лучше Тамбовские батоны — нам было без разницы. Мы не только хлеба не покупали, мы по магазинам вообще не ходили. Нам просто некогда было.

— Слыхали новости, мужики⁈ Спекуляция в госпитале! — услышал я свистящий шёпот с лестницы и сразу забыл, куда шёл, шагнув туда.

Смолили трое выздоравливающих и, как водится, делились сплетнями, перемывали кости персоналу. Ясно, что без обсуждения яркой и монументальной фигуры товарища Плетнёвой не проходило и дня.

— Подробнее, боец! — велел я захлопнувшему только что не с треском рот обритому наголо щуплому мужичку. Он, кажется, с грыжей к нам попал, я поэтому его и запомнил — не самый распространённый диагноз для военного госпиталя.

— А чего я? — заметно оробел, но насупился бритый. — Весь лазарет знает! Подводы с мукой по ночам приходят! Вонь на весь палисадник!

— Вонь или аромат? — уточнил я, тщетно стараясь не злиться.

Ну вот почему так? Почему всегда и везде найдётся всем на свете недовольный упырь, который начнёт всё и всех осуждать исключительно потому, что предмет обсуждения не по нраву ему лично? А ещё они всегда крайне настойчивые, назойливые даже.

— Кто? — вытаращился он.

Да, а ещё они очень часто бывают тупыми. А тупые и настойчивые — это беда.

— Аромат, — пояснил я терпеливо. — Запах свежевыпеченного хлеба. У раненых, даже у ослабленных, от этого запаха улучшается аппетит. Это слово ты знаешь?

— Не тупее паровоза! — довольно сомнительно для меня, но уверенно и даже нагло заявил лысый.

— Тебе конкретно, боец, чем не по нраву печево товарища Плетнёвой?

— А чего она⁈

Ну да, это, конечно, аргумент…

— А чего тебе мешает? Купи муки, напеки пирогов, накорми товарищей по палате.

— Ещё я буду гро́ши тратить!..

— Пошли, я попрошу, Зинаида Ивановна тебе так отсыплет.

— Ещё я буду с тестом валандаться!

И он ведь был совершенно уверен в своей правоте! Зинка — спекулянтка, а он — бдительный умница-красноармеец. Такие доносы и пишут.

— А чего ты стоишь тут, смолишь, махрой воняешь да гоняешь слюни по щекам, вместо того, чтоб хоть что-то путное сделать⁈ — не выдержал я. — Умеешь сапоги тачать — почини соседу! Умеешь по дереву — иди мужикам в протезном подсоби, как многие выдоравливающие.

Он насупился ещё хуже. Но зато остальные двое начали улыбаться, хоть и неуверенно пока.

— Или ты только мешки ворочать умеешь? Тоже дело. Хотя, и это вряд ли. Ещё ты будешь мешки ворочать! — повторил я его же интонацию и даже позу. — Один вон подхватил, и то, видать, чужой — так сразу пупок развязался!

Двое грохнули хохотом, а лысый покрылся пятнами и убежал. И за брюхо схватился только в середине коридора, зло оглянувшись на нас. Вспомнил, наверное, про грыжу.

Какая угодно ерунда лезла в голову, только бы не думать о том, что произошло сегодня днём…

— Ва-а-ань, — уже настойчивее повторила жена. — Земляк, говорю, твой?

— Кто? — моргнул я, словно возвращаясь в реальность.

— Парнишка тот, которому ты ногу собрал.

Внимательная она у меня. Это для врача качество полезное.

— С чего взяла? — спросил так, на всякий случай, думая, что же буду отвечать. Враньё и игру она тоже чувствовала на раз, это качество уже для жены полезное. Для мужа, правда, не очень, но только в том случае, если ему есть, что скрывать.

— Показалось, — пожала она плечами.

Это тоже у женщин аргумент вернейший. Ей показалось, а ты теперь давай, разубеждай, опровергай, оправдывайся.

— На дружка моего лучшего похож, на Кирюху, — вздохнув, выдал я полуправду.

— А где он теперь? — она придвинулась ближе, положив голову мне на плечо.

— Не знаю. Мы после военкомата районного и не виделись больше. Да и похож-то он, признаться, так себе. Кирюха так, как этот, в девятом классе выглядел. Он тогда как раз ногу сломал, мы на Свислочь бегали купаться. А на обратном пути он на дерево полез, да оттуда и свалился — ветка сломалась.

Ванина память выдавала картинки одну за другой. Да, так оно и было. А полез парнишка, и впрямь чем-то похожий на молодого деда, за котёнком, которого приметили на берёзе девчата. Маленький полосатый комочек сидел у самого ствола, отчаянно мяукая. Кирилл свалился, успев бросить его мне. От ужаса малыш расцарапал мне ладонь и вцепился зубами в палец, оказавшись не пушистым лапочкой, а неблагодарной скотиной. А я потом на себе тащил друга до остановки трамвая, сперва шинировав ему голень. То есть не я, а Ваня Николин, минский школьник.

— Я когда Лидку Чарную увидела в первый раз, когда её к нам в «пятьдесят восьмую» под Умань с пополнением прислали, тоже чуть не расплакалась. Со мной в класс точно такая же девочка ходила. Одно лицо. Ну, мне тогда так показалось. Потом только поняла, что мало на самом деле общего, а тогда обниматься аж кинулась к ней. Так бывает на войне, — вздохнула Оксана. Так и не убрав голову с моего плеча.

— Бывает, — вздохнул согласно и я, вспомнив, как в одной далёкой южной стране и сам так же обалдел, увидев одноклассника, который к тому времени был ещё и покойным уже лет восемь. Боец-штурмовик, показавшийся мне сперва таким похожим на него, объяснил, что это мозги так устроены у людей: когда кругом ад и кошмар — надо обязательно найти что-то понятное, близкое и знакомое. Или выдумать, если найти невозможно. И я, учивший анатомию, физиологию, строение головного мозга и даже немного психиатрию, согласился с ним.

Телефон как обычно заголосил резко и тревожно. Тут не было у аппаратов той деликатности будущего, когда трубка сперва тихонько вибрировала, а потом начинала играть выбранную тобой же самим мелодию. У меня на это раньше пунктик был, я всегда, когда появилась такая возможность у сотовых телефонов, ставил свою. Первые приходилось набирать на клавиатуре, на слух. Потом скачивать за деньги, а потом и бесплатно, когда прогресс развился до такой степени, что научился брать с пользователей плату за что-то другое, кроме рингтонов и заставок на экран. Году в две тысячи пятом я поставил себе на звонок мелодию из популярного тогда сериала про ментов. Там главный герой был приятный мужик, с принципами, только с бабами ему никак не везло. Он ещё на бильярде неплохо играл, в Питере работал, в «убойном».

Здесь такого богатства выбора не было, и чёрный аппарат выдал стандартную, одну для всех, трель. С такими начинались и заканчивались уроки в школах, смены на заводах. Только в нашей квартирке места было не так богато, как в цеху или школьном коридоре, поэтому звук звонка всегда бил по ушам.

— Николин! — схватил трубку я. Оксана прислушалась, подняв голову, и плечу, на котором та лежала, сразу стало прохладно.

— Ваня, я, — коротко бросил Васин. — Машина вышла, садись.

— Куда? — на всякий случай уточнил я.

— В обком. Андрей Ильич уже там. Работать не придётся, вроде, так что торбу свою не хватай, а то я тебя знаю.

Да, этот точно знал, ему по службе полагалось. Как Коле, Саше и Серёге. И товарищу Деду, который за каким-то делом срочно требовал меня.

— Выхожу, — сказал я и положил трубку, услышав отрывистое «Добро!».

— Вернёшься? — пряча тревогу, спросила Оксана.

— Должен, — пожал я плечами. — Без вещей зовут.

— Береги себя.

— А ты — себя.

Мы поцеловались на пороге, и я вышел в подъезд, натягивая поплотнее ушанку, опуская на ходу уши. Так тут считалось не модным, но мне, как обычно, было наплевать на моду. А вот гайморита я не любил. Как раз с тех лет, когда мальчиков снимали с гарантии, хоть теперь до этого возраста ещё оставалось почти десять лет. Да поди-ка проживи их.

— Ваня, привет, — энергично тряхнул меня за руку Березин. — Кратко в курс дела введу. Вас со школой переводят на другое место, глубже в тыл. Приказ прибыл с нарочным, даже не телеграфом. Пока идём — думай, кого с собой заберёшь.

Вот тебе и привет.

— Оксаночку, ясное дело, первой укажешь, но я всё равно скажу. Мы ходатайствовали настоятельно об отправке бригады полностью. Потому как контрпродуктивно. А песня хорошая была… Как там? «Чтоб от белых стай мир добрее стал»? Вот стаей и полетите, белой, в халатах…

Я споткнулся и точно влетел бы носом в ступеньку, а они тут были хоть и старые, мраморные, подвытертые местами, но точно крепче моего носа. Дед подхватил под локоть, сдавив так, что другой на моём месте ойкнул бы. Такими пальцами, как у него, гвозди не просто вязать, а химическую завивку им делать, эдакую, «мелким бесом». Интересно, она уже не в моде, или ещё? И не менее интересно, откуда и чем нас слушали? Из пустой квартиры сверху, по трубе? Из подпола, которого, вроде как и не было?

Пришлось остановиться на площадке между лестничными маршами, чтобы пару раз вздохнуть поглубже. Да, вот это специалист, старая школа. Две фразы — и я «поплыл».

— Отдышался? Пошли, ждут нас. А про Оксаночку помни. Вместе будете, — он уже поднимался выше и говорил негромко. Но я слышал.

— Добрый вечер, Иван Николаич! К делу, — начал Логинов, не слушая мои приветствия. — Приказ о переносе госпиталя получен. Завтра утром будут вагоны. За день нужно погрузить всё необходимое силами отобранного по спискам персонала и отбыть. Списки составим прямо сейчас, чтобы не терять зря времени. Ознакомься, — он передал через сидевшего рядом коменданта города мне лист бумаги.

— Спасибо, Юрий Владимирович, — проговорил я, сразу вчитываясь.

Вальц что-то буркнул, вроде «не за что». И чем дольше я читал — тем сильнее в этом убеждался. Вообще не за что.

— Товарищи, разрешите глянуть карту? — уточнил я зачем-то. Наверное, чтобы не вскакивать посреди практически внеочередного заседания комитета областной обороны и не тянуться через стол.

Покровский глянул на меня с тоской, вроде как «Ну почему же никогда не бывает по-людски? Ну вот чего ты опять?». Митряшов с Березиным кивнули разом, не обратив внимания на то, что кабинет был чужой. И Андрей Ильич передвинул ближе ко мне, разворачивая, лист карты.

— Вот в этом квадрате смотри, — пояснил Дед, указывая место карандашом.

Посёлок Тупик, Рязанская область, Шиловский район. Интересно как. Именно такая была фамилия у того парня из Питерского «убойного»… Но после взгляда на карту всё стало ещё хуже.

— Поясни, — насторожился Березин, заметив, как я нахмурился.

— Туда что-то уже отправлено? — чем дольше я изучал карту, тем хуже становилось. И лицо, и вообще.

— Не понял, — теперь напрягся и первый секретарь. Но по другой причине. — Вы, Николин, ставите под сомнение приказ?

В воздухе остро пахну́ло возможностью уехать не в Тупик Шиловского района. И обмануть жену, не вернувшись.

— Ни в коем случае, Николай Алексеевич, — ответил я, не глядя на него, чем, кажется, не просто удивил, а начал бесить Логинова. Это было не ко времени, значит, надо было пояснить. — Тут стоит виза товарища Данайтиса, дивизионного врача. Я имел честь познакомиться с Владиславом Осиповичем лично, даже поработать с ним. Он, я прошу прощения, для формирования нашей школы сделал не меньше любого из присутствующих.

В глазах чекистов горел одинаковый цепкий интерес. Вальц был невозмутим. Покровский казался скорбным. Но меня волновало только то, что интерес вместо разгоравшейся усталой злости появился и во взгляде первого секретаря.

— Он служил главным хирургом фронта. Он в логистике понимает, особенно в медицинской логистике. И точно знает, что каждый лишний километр между госпиталями отмечен на картах лишними трупами наших бойцов.

Все разом перевели взгляд с меня на карту.

— Разрешите, — как-то без вопросительной интонации спросил Березин, подняв трубку ближнего аппарата на столе Логинова, не дождавшись разрешения. И продиктовал в неё номер, который я отлично знал.

— Фельдъегеря, что доставил приказ — под наблюдение. Нет, вчера, мать твою! — рявкнул он.

— Прошу извинить, — так же, как спрашивал, не извиняясь, положил трубку на рычаги Дед. — Ещё есть ценные наблюдения?

И издёвки в его тоне почти не было.

— Есть, — кивнул я. — Подпись очень похожа на Владислава Осиповича. Но я видел оригинал всего один раз, могу ошибиться. Если этот приказ и впрямь визировал Данайтис, то он его либо не читал, либо его заставили. Если подпись поддельная — то это диверсия, товарищи.

— Про дивврача ясно, — перебил Митряшов ровным голосом. Слишком уж ровным. — Ещё наблюдения, по существу.

— Три момента, Семён Трофимович, — я показал на правой руке три пальца, указательный, средний и безымянный. — Первое, с чего и начал: туда уже что-то отправлено? Если отправлено, то что именно, когда и кем? Там до Рязани, если карта не врёт, вёрст двести, двести пятьдесят. За каждой салфеткой или скальпелем не накатаешься.

— Дальше, — снова оборвал начальник облуправления НКВД, посмотрев на Березина странно.

— Готова ли жилбаза для преподавателей школы и сама школа? Что там, палатки, бараки? В чём учить курсантов? В приказе стоит «немедленно», значит, всё уже готово? Я не сомневаюсь ни грамма в возможностях партии и народных комиссариатов, Кузнецкстрой тоже на голом месте строили, все в школе Маяковского проходили, что «город будет, что саду — цвесть!». Но у нас нет «четыре года».

Я аж головой дёрнул, снова вспоминая, что не могу и не должен говорить этим людям про то, что впереди ужасы сорок второго и сорок третьего. Что советские воины будут умирать. Это в том стихотворении было «через четыре года здесь будет город-сад», а тут, скорее, «и все четыре года здесь будет длиться ад».

— Дальше, — каким-то невозможным образом голос Митряшова стал ещё ровнее. И от этого сделалось как-то тревожно. Вальц утирал пот, обильно выступивший на шее и висках. Покровский полез в карман, наверное, снова за нитроглицерином. Логинов молчал, потирая лоб, глядя на карту.

— Последнее и самое важное. Здесь школа при «четырёхсотом», соединена путями со станцией, оснащена великолепно, но главное — непосредственная близость ко крупному железнодорожному узлу, дающая возможность именно перевалочной работы. С фронта приходят эшелоны, мы работаем, раненые едут дальше в тыл или возвращаются в части. Отсюда до этого Тупика двести с гаком километров. Ветка и впрямь, судя по карте, тупиковая, дальше только лес. Лечить там, а потом отправлять обратно? По одной ветке? Где там ближайший разъезд, я не знаю — не железнодорожник. Но то, что половина раненых эти двести вёрст не осилит, знаю совершенно точно, как военный врач говорю. У меня всё.

В кабинете первого секретаря обкома стало настолько тихо, что, кажется, можно было услышать, как потел комендант города, как текли ему за шиворот гимнастёрки капли. И как звенели нервы у чекистов.

— Так, товарищи. Предлагаю отпустить Николина, пусть собирает вещи. Никому пока ни слова о передислокации школы, ты понял? — Митряшов посмотрел на меня мёртвыми глазами. Я только кивнул. — Свободен. У телефона будь.

Паньков довёз молча, но уезжать не стал, даже машину не глушил. Наверное, надо было его домой пригласить, чтоб не мёрз на улице, но я что-то не подумал об этом. И без этого было, о чём подумать, да крепко так. Не заходя домой, пошёл по коридорчику к Колиной двери, но Чарный вышел навстречу сам, будто в глазок глядел. Которых тут в дверях не было.

— Всё плохо? — с привычным хмурым спокойствием спросил он.

— Как обычно, — дёрнул щекой я. — Возьми табельное и давай к нам.

Он не стал разворачиваться к себе, сразу шагнув к нашей двери. Ну да, кого я учу? Военная разведка, пусть и казачье-санитарная. Но некоторые навыки точно никогда не забываются.

— Ну? — воскликнула Оксана, выскакивая из кухни на негромкий скрип двери.

— Гну, — буркнул Коля, наклоняясь стянуть валенки.

Я, наверное, должен был удивиться, чего это он вышел встречать меня в коридор уже обутым, но тоже как-то не до этого было. Только рукой махнул, мол, иди, не разувайся.

— Пну! — едва ли не оскалилась жена. — Доложить по форме, сержант!

— Тихо оба. За мной в кухню шагом марш, — сказал я, проходя мимо них.

Она налила всем чаю. Невероятной судьбы и выдержки женщина — не кричала, не плакала, не наваливалась с расспросами. Села, сложив ладони, и молча ждала.

— Так. Эта жилплощадь тоже звонкая, как та каморка под лестницей. Много не скажу, — начал я, проведя рукой по уху. Они кивнули, нахмурившись очень похоже. — Оксь, собери документы и вещи тёплые. Тревожные мешки, короче. Сорваться можем в любой миг. Куда — не знаю.

Последняя фраза явно предвосхитила вопросы — рты они тоже открыли и закрыли одинаково.

— Коля, тебе сколько нужно времени на сборы? — посмотрел я на Чарного.

— Минута. У меня сложено всё, — буркнул он.

— Молодец какой. Тогда помоги нам тоже сложить.

— Как чуяла, вот прям как сердцем чуяла. С утра душа не на месте была, — негромко проговорила жена, отодвигая чай. К которому и не притронулась.

Хлопнула подъездная дверь. Тут ставили серьёзные пружины, чтоб ни сквозняков не было, ни снегу не наметало. По ступенькам и коридору зазвучали шаги. Торопливые, тяжёлые.

Ввалившаяся в дверь Зина, заметённая снегом, красная и запыхавшаяся, посмотрела на нас, сразу ткнувшись в кухню. Вернее, на два ТТ и один Наган, которые крайне внимательно смотрели на неё из наших рук.

— Ваня, Женю забрали! — выдохнула она, оседая и занимая весь неширокий коридорчик в прихожую. Снег таял на её ушанке и капал на лицо, смешиваясь с потом и слезами.

— Давно? Кто? Когда? — спросили мы разом.

— Эмка прилетела, с ней парень незнакомый какой-то. К нему сразу, на ухо что-то сказал. Женька ни слова, ни полслова, моргнул мне только, развернулся — и в ту машину прыгнул.

Она начинала дрожать. Вряд ли от холода, и смотрелось это непривычно и от этого совсем уж тревожно.

Оксана соскочила с табуретки, подавая подруге стакан с чаем. Та влила в себя весь, не моргнув, как спирт.

От звонка телефона вздрогнули и ругнулись все, кроме меня. Я схватил трубку.

— Николин.

— Ваня, готовность двадцать минут. Машина ждёт внизу, — резко и твёрдо сообщила она голосом Березина.

— Состав? — на лишние слова явно не было времени ни у него, ни у меня.

— Чарный, Плетнёва, раз она всё равно у вас, — я даже не удивился. Привык как-то, что люди, которые никогда не спали, знали всё.

— Куда?

— Спросил бы — «где?», я б в рифму ответил! — рявкнул он. Но добавил, будто выдохнув, — Тому перворанговому убийство шили давеча. Туда.

— Чем?

— Ты знаешь лётчика.

— Принял, отбой, — я положил трубку. Мысли будто колотились одна о другую так, что даже в висках заломило.

Перворанговый — Браверман. Убийство — Куйбышева. Лётчика знаю.

Мы летим с Мухиным. В Самару. И выезд уже через восемнадцать минут…