Глава 14 · Встреча поколений

Обещанные партией составы пришли не одновременно, а с разницей в два часа. Того адова конвейера, что вертелся вокруг путей и завораживал тех, кто видел работу Тамбовских военных медиков впервые, не было. Встреча раненых прошла штатно, но тоже быстро, и только наблюдатели от обкома и ещё какие-то люди в форме без знаков различия ахали и только что не крестились, сперва глядя за тем, как разлетались ангелами от серо-зелёных вагонов носилки, а потом, через час, как из отводных дренажных труб приёмного отделения потекла парящая на холодном воздухе горячая вода. Сперва красная, потом розовая. А оперблоки стали чистыми, будто не было только что этой карусели с почти пятьюстами ранеными. О том, что поезд, отогнанный на другой путь, пришёл не порожняком, и это всё не показалось, говорили только усталые до серости лица врачей и сестёр, да гора ампутированных рук и ног. Плохое, сложное, нервное зрелище, конечно. Но куда лучше бесконечной череды неподвижных брезентовых холмиков у пакгаузов.

Второй эшелон надрывно свистел, предупреждая Тамбов о своём прибытии. Но мы и так знали — связь с подъездными узлами и станциями у Банкина была отлажена как надо. И ко встрече очередного массового поступления были готовы все, не только вымытое до стерильной чистоты отделение.

— Тяжёлый, Вань! — крикнул Коля с улицы так, что я даже здесь, у второго стола, услышал. А потом и увидел.

На левый стол для первичной обработки легли носилки. На них слабо подёргивался привязанный верёвками и полотенцами боец в изорванной форме. Судя по прорезам и проколам — его не то собаки рвали, не то ножами резали, не то всё сразу. А вот головы у него не было.

Огромный шар из бинтов и салфеток, откуда торчала резиновая трубка, на голову походил слабо. Но бумажку со временем интубации на трубке я разглядеть успел, пока его не обступили ребята и девчата, начиная «разбирать». То, что из трубки время от времени вылетали кровавые брызги, тоже заметил.

Первая фраза Славы Коркунова, старшего над тем столом, была неожиданной. И тон его, растерянный, не свойственный хирургам из Центрального военного госпиталя НКВД, был не ко времени.

— Это не диагноз! Ещё раз! — рявкнул я, понимая, что такой тон, только такой, сможет вернуть Славу к работе и к раненому. Точнее, кажется, уже умирающему.

— Виноват! Перелом нижней челюсти. Двусторонний. Оскольчатый. Нет, многооскольчатый, с дефектом костной ткани, — так, это уже лучше. Ну, или хотя бы предметнее.

— Голову запрокинуть, наркоз, обработка, промывание полости! — мои команды вылетали, как из пулемёта. Из которого, наверное, и попали в бедолагу.

— Работаем! — голос Коркунова звучал зло и собранно. Но уже не растерянно, и это было главное.

На мой стол он попал перемазанный йодом, с трубкой в носу. Под носом практически ничего не было.

Да, наверное, пулемётная и была. Вошла в мягкие ткани подбородка, повернулась — и устроила эту мясорубку. Ну, то есть веерообразные переломы, разрывы языка, уздечки, слизистой… Дальше надо было смотреть уже внутри. Но он дышал и сердце билось. Ампутация нижней челюсти? Это быстрее, да. Но я не для того учил «пироговцев» новым для них принципам щадящей и реконструктивной хирургии, чтобы отрезать человеку половину лица.

— ЧКС, спицы Киршнера на полтора и на два. Скальпель! — велел я.

Аппарат и спицы легли на столик, Маруся достала из бикса внизу. Нож подала Оксана. Обе смотрели с сомнением, но молча. Молча — это хорошо, это не отвлекает. Некогда тут отвлекаться.

Разрез по нижнему краю челюсти, в подчелюстной области. Голова, бритая, в шрамах, откинута назад, доступ хороший. Линия перелома в ране видна. Хотя это только одно название — линия. Тут тех линий… Так, спокойно. Помнится, был я на очередных курсах в институте на улице Вучетича, там ещё парковка была ближайшая удобная, кажется, только у метро Тимирязевская, а все дворы или заняты наглухо, или со шлагбаумами. Там нам читали лекции по материалам профессора Макиенко по остеосинтезу костей лицевого скелета. Я почитал потом в интернете про Марию Александровну, автора той методики — героическая женщина, больше десяти тысяч раненых прооперировала за годы войны. Помочь тут смогла бы, наверное, только она. Ну, и я ещё — я ж по её методикам учился. Правда, не факт, что они сейчас, в сорок первом, были известны ей самой.

Перевязка сосудов. Чистим. Сушим. А теперь приступаем к сборке паззла.

Двухмиллиметровые спицы ввёл через крупные фрагменты кости в обе стороны, к ушам. Навстречу им провёл другие, фиксируя отломки ветвей челюсти. Наружные концы спиц соединил дугой, формируя внешнюю раму. Так, эти сводим поближе, тут чуть дальше, ещё чуть. Вот теперь хорошо. Эх, гало-аппарата нет, рамки той, что на лбу крепится обручем, а вес головы распределяет на грудную клетку, исключая все движения. Такая фиксация была бы удобнее. Но ладно, как обычно, работаем с тем, что есть.

— «Лиру»!

Здоровенная шина, в какую «упаковали» Любу Сличенко, легла на плечи раненого. Края примотали подмышками, зафиксировали шейный отдел, возвращая голову в нормальное положение из закинутого. Угрозы того, что кровь затечёт в лёгкие, больше не было. Ну, почти не было, но в стоявшем за правым столом Гене Гранине я был уверен — он опытный, сошьёт хорошо. Там разрез-то сантиметров шесть всего. Ну, семь… А язык, уздечку и слизистую зашил я сам. Сквозные мягких тканей на руках и бедре обработал и подготовил к ушиванию Слава, частью раньше, частью — в то же самое время, пока я собирал по кускам и осколкам челюсть.

— Следующий! — выдохнул я и уже почти было повернулся обработать руки для приёма другого раненого. Как вдруг взгляд зацепился за деталь, по которой будто бы уже «шаркал» несколько раз в ходе операции. Просто тогда отвлекаться на память и раздумья было некогда. А сейчас минутка, ну, может, не полная, но была.

Фикса. Вставной или, как сейчас говорили, «врезной» зуб, железный, блестящий, верхняя «двойка». На нижней челюсти зубов осталось штуки три или четыре, остальные выбило, какие-то пулей, какие-то — осколками собственной кости. Но эту фиксу я помнил. Обстоятельства знакомства и пары встреч с её владельцем были уж больно яркими. Стылый! Уголовник из банды Толи Франта! Та самая бритая голова в шрамах, нос, выдающий очень бурную и опасную молодость. А вот приметной тяжёлой и покрытой сивой щетиной нижней челюсти за салфетками и дугой аппарата почти не было видно. Но я точно знал, что она там была. И должна была восстановиться. Да, судя по пулевым и ножевым, досталось Стылому. Сидя в землянке возле кухни, в воровской «малине» или в засаде таких ран не получают. Наверное, правы были те историки, кто говорил, что даже среди воров и бандитов встречались настоящие герои, многие из которых были не только реабилитированы, но и представлены к боевым наградам.

Но долго думать об этом не получилось. «Николина карусель» завертелась дальше.

Три ампутации кряду, две из них — по обморожению. Да, зима сорок первого выдалась морозной. Немцам, как говорили книги, было хуже, чем нашим, к русским зимам привычным. Но одно дело — привычка, и совсем другое — лежать под артогнём несколько часов, потеряв надежду на то, что тебя вытянут. Проваливаясь в тяжкое беспамятство, забывая, когда перетянул сам себе руку или ногу, когда нужно, как учил санинструктор, ослабить жгут, чтобы к сине-бордовым или бледно-серым пальцам потекла кровь. Да и как тут ослабишь — она же больше наружу течёт? А вокруг — ребята из отделения лежат. Бледно-серые целиком, или красные с головы до ног, у кого ноги при себе. Кровь на белом снегу видна ярко…

Ткани, лишённые кровоснабжения, на морозе отмирали быстро. Правильные мероприятия по работе с обморожениями ни на «передке», ни в эшелоне проводить было или некогда, или негде. Поэтому приходилось резать. Тут ничем не могли помочь ни чудо-аппараты, ни остальные Николины чудеса.

— Вань, — негромко сказала Оксана, глядя мне в глаза поверх маски с тревогой.

Наверное, это было не первое обращение. Наверное, она была готова к тому, чтобы обежать через стол и толкнуть меня плечом или привычно пнуть, как других, «ловивших» ступор или крайнюю степень переутомления. Но я потряс головой, как вынырнувшая из-под воды собака, проморгался и сказал:

— Нормально. Работаем.

Не своим, правда, голосом.

Перед глазами стояла старая яблоня и стол под ней. Правее был сарай, «сарайка», как звал его дед. Левее — теплица, за ней — дом. Я приезжал сюда каждое лето на каникулы, ездил, когда был студентом, и потом тоже. Под яблоней всегда было хорошо. В стране было не всегда, очень не всегда, а в деревне у деда постоянно царил мир и какой-то строгий покой. Бабушка умерла ещё до моего рождения, а к деду меня отправляли, как и всех детей того времени, «отдохнуть летом». Отдых начинался в семь утра и заканчивался не позднее двадцати двух ноль-ноль. Хромой старик, которого я сперва боялся, потом некоторое время даже ненавидел, пакостя исподтишка, а потом полюбил всем сердцем, отец моей мамы, жил в Ярославской области. Это он научил меня рыбачить, делать воздушных змеев, плотничать-столярничать, чинить велосипед. Он, когда я косой распахал себе руку до кости, спокойным и скучным тоном объяснял, чем отличаются венозное от артериального кровотечения. Конечно, уже после того, как наложил жгут и молниеносно перевязал руку скинутой с себя рубахой. Мы сидели на остановке, я судорожно вздыхал, глотая слёзы, а он, вытянув вперёд не сгибавшуюся левую ногу, монотонно говорил про сосуды, вены, артерии. Про то, как уважает врачей, «людей в белых халатах». Эта фраза у него всегда получалась какой-то очень торжественной. Наверное, я именно тогда и решил стать врачом, чтобы не дожидаться в следующий раз, пока приедет на гнилом УАЗике дядя Толя, дедов друг, и не повезёт нас в нём, воняющем бензином и махоркой, в фельдшерский пункт, до которого было тридцать километров. Там весёлый старичок, шутя и балагуря, отвлекал меня сперва от местной анестезии, а потом и от наложения швов. Которые дедушка снял через две недели сам. Точно так же вытянув под столом левую ногу. Она постоянно, как он говорил, «ныла на погоду», и он всегда называл её забавным словом «зануда». «У-у-у, зануда! Опять разнылась!» — говорил дед, грозя ей пальцем. Про то, как он был ранен на войне, не рассказывал. Иногда только в сердцах стучал себя по негнущейся коленке, говоря: «Лучше б уж отняли да деревянную приделали, честное слово! А то эта и не ходит путём, и ноет всю дорогу. А я ж не в Гидрометцентре работаю, мне погоду-то предсказывать ни к чему!».

Я как-то спросил его, разглядев на ноге и плече страшные уродливые шрамы:

— Деда, а это фашисты сделали?

Мы сидели в бане, она была на берегу речки Соть. До нашей деревни с названием Качалка ходили пешком со станции «Муринское». Перед ней, если от Москвы ехать, была остановка «Онаньино», а от той остановки шла дорога к деревеньке Лихобритка. Повзрослев, мы с деревенскими ребятами глупо шутили над этими названиями, а ещё гордились тем, что кто-то в качалки ходит, а мы в Качалке выросли.

— Фашисты, — помолчав, вздохнул он.

— А как было на войне, деда? — спросил я, затаив дыхание. Мне было лет семь или восемь.

Дед долго молчал, глядя на тихую воду Соти. Я, кажется, уже забыл, что спрашивал.

— Война — это очень плохо, Ваня. Ничего нет хуже войны.

Он никогда и ничего больше не рассказывал. А я не спрашивал. Не было привычки у нас в семье болтать попусту, ни по материнской линии, ни по отцовской.

Потом я сотни и тысячи раз своими глазами видел, а несколько раз и на собственной шкуре испытывал это. Дедушка был прав. И здесь, в середине декабря одна тысяча девятьсот сорок первого года, у меня в этом тоже не было никаких сомнений. Я убеждался в его правоте каждый чёртов бесконечно длинный день, почти каждую ночь.

— Ничего нет хуже войны, деда… — прошептал я одними губами, зная, что маска скроет.

Прошептал, прочитав в карточке, приколотой к шинели молодого парня с серым лицом и стиснутыми зубами: «Гулин Михаил Иванович, 1923 г.р., пулевые ранения левого колена и правого плеча».

Мамина девичья фамилия была Гулина. А дед исправил в метрике «1925» на «1923» и пошёл на войну шестнадцатилетним.

Здесь полагалось делать аротродез — опиливать бедренную и большую берцовые, сращивая их напрямую. Собирать такие сложные суставы, как коленный, восстанавливать сухожилия, которые срастались долго и без гарантии, на войне было некогда. Но задача военного врача — не только сохранить жизнь, но и вернуть в строй. Ныть на погоду она, зануда, всё равно будет, деда. Но ходить ты будешь нормально.

Странно, но мыслей о том, что его могут убить в следующем бою или через один, не возникало. Это война, хуже которой ничего быть не может. Тут любого могут убить.

— Позови Вову и Ивана Андреевича, если свободны, Оксан. И Залесского, — велел я.

— А вы правда Николин? — сиплым от боли голосом спросил раненый. Мой шестнадцатилетний дедушка.

— Правда, боец, — сглотнув, ответил я.

— Ну всё, я ребятам расскажу — все обзавидуются! Про вас же столько историй ходит! А правда, что мне ногу на деревянную заменят?

— А вот это неправда, — в моём голосе неожиданно прорезались интонации милиционера из «Бриллиантовой руки». — А сейчас ты закроешь рот и глаза, чтобы не мешать мне работать, понял?

— Да, товарищ Николин! — почти что весело выкрикнул он, зажмурившись.

— Вовка заканчивает, подойдёт, я ему на смену Влада позвала, там «кишечный» как раз, его профиль. Остальные через минуту будут, — отчиталась жена.

— Замечательно. Новокаин три кубика.

— Коллеги, профессор, думаю, это тоже стоит внести в курс школы, — начал я, когда все собрались у стола: хирург-казак, Боков, военврач второго ранга из Куйбышева, и Залесский. — Осколочное ранение коленного сустава, вероятно, мина, восьмидесятидвухмиллиметровая. Оскольчатый перелом наружного мыщелка бедра с вдавливанием суставной поверхности. Свободные костно-хрящевые фрагменты в полости сустава, разрыв латеральной связки. Подробнее без снимка не видно, но мы сейчас откроем и посмотрим.

Раненый дед дёрнулся, но только сильнее сжал губы.

— Тут же простое удаление сустава, — с разочарованием обманутого исследователя протянул наш самый авторитетный лектор, единственный настоящий профессор медицины, поправляя очки. Он не оперировал, поэтому мог себе это позволить — руки не были стерильными.

— Я проведу хирургическую реконструкцию суставной поверхности с восстановлением связок. Разработка сустава начнётся через месяц, через четыре-пять — сможет ходить.

В нашей операционной было слышно только как звякали о лоток инструменты, выкладываемые Климовой, и часто, тяжело дышал боец. И как в соседней первичной выл на одной ноте раненый, дожидаясь, пока возьмёт обезболивающее.

— Вы уверены? — с сомнением переспросил профессор.

— Разумеется, — уверенно кивнул я и взял шприц.

Парня-деда повернули на бок, и я провёл спинномозговую анестезию, так в этом времени делали крайне редко. Но мне нужна была сейчас быстрая и полная релаксация мышц, а состояние его позволяло обойтись без общего наркоза. Ошарашенного, бледного, переставшего чувствовать ноги, его перевернули обратно на спину, согнув изуродованное колено, поместив под него валик.

Полость сустава я обнажил одним передне-наружным разрезом сантиметров на десять. Доступ был отличный. Сустава почти не было, а вот доступ хороший к тому, что от него оставалось, теперь был.

Свободные мелкие фрагменты убрал, полость промыли, крупные осколки оставил, вернув в нужное, анатомическое положение. Выбрал фрагмент из неповреждённого отдела большой берцовой, укладывая в полость, формируя основу суставной поверхности в месте дефекта. Спицами, проведёнными через оба мыщелка, и штифтами собрал сустав. Связки сшил шёлком. Регулируемыми зажимами соединил концы спиц, собирая аппарат на коленке. Да, звучало, конечно, не очень, но мне было вообще без разницы, как это звучало. Я видел и знал, что работа сделана хорошо. И если дед не сорвётся в пляс, если Тамбов или поезд, на котором его повезут в тыл, не разнесут очередные бомбардировщики — то он будет ходить и бегать. Организм молодой, здоровый, справится точно. А что на погоду ныть начнёт — так это ещё когда будет. У меня самого тоже до тридцати пяти ни один из переломов о себе не напоминал, а потом начали все и сразу. Видимо, зря я смеялся раньше над шуткой, что после тридцати пяти мальчиков снимали с гарантии. Не шутка это была, к сожалению.

— Вот это техника, — поджав губы, констатировал Залесский.

— Ёшки-матрёшки, — согласно добавил красок Войлошников.

— Всё, закрываем и отправляем. Следующий! — чуть громче, чем требовалось, сказал я. Прилагая серьёзные усилия для того, чтобы не смотреть за тем, как уезжал направо, на стол к Гене, мой шестнадцатилетний дед. Тоже живой.