Глава 13 · Те же — и партия

— Где он⁈ — пронеслось по пустым коридорам школы, запуская эхо по этажам и аудиториям, двери в которые стояли открытыми.

— Кто? — голос Коркунова был привычно невозмутим.

— Конь в пальто! Николин, кто ж ещё⁈ — а вот Серёга Мальцев наоборот удивил экспрессией.

— Тут я, Серёг, — раз он так орёт, наверное, случилось чего?

Я вышел ему навстречу из учительской, куда забегал из дому перед тем, как пойти в госпиталь.

— Салют, Вань! Давай за мной бегом! — командир дзержинцев явно был взволнован.

Вопросы «а что случилось?», «к чему такая спешка?», «что, собственно, произошло?» и прочие, сообразные моменту, какие задал бы любой нормальный человек, остались не произнесёнными. Тут, в широком смысле слова, нормальных не было — война, сорок первый, школа военных хирургов. Поэтому вопрос «куда?» я задавал уже на бегу, подхватив стоявшую у двери санитарную сумку. Они здесь и в госпитале у каждой двери стояли.

— Брось ридикюль, — удивил неожиданным определением баула Мальцев. — Там никого ни шить, ни резать не надо. Живые все.

— Где? — мой второй вопрос, сразу после «куда?», новизной тоже не подкупал.

— В обкоме, где, — как умудрялся Серёга пробурчать это, не снижая скорости, выскакивая на крыльцо в полушаге передо мной — не знаю.

— А чего там?

— Собрание. Бумага какая-то из Москвы пришла. Сергеич там уже, прямо из госпиталя дёрнули по звонку, а меня за тобой отправили, — пояснил он, открывая мне дверь Эмки. Да, у нас была теперь собственная, школьная, «пироговская».

— Ещё кого? — уточнил я, когда он впрыгнул на переднее пассажирское, кивнув красноармейцу Лёхе, который был теперь и за шофёра.

— Никого, вас двоих только. Коля только с Покровским рванул, как чуял, что тебя тоже вызовут.

— Вызовут или пригласят?

В этом времени, как и в любом другом, при общении с товарищами и господами, облечёнными народной властью, формулировки играли очень большую роль. Это как если тебя называют «гражданином» вместо «товарища».

— Да я сам не понял, Вань, — он повернулся боком, глядя на меня.

Растерянным не выглядел — им по должности не полагалось. Но на мушку не брал и рук не вязал, что уже радовало.

До красивого и монументального здания по адресу «улица Интернациональная, дом тридцать три» домчали не то, чтобы пулей, но всё равно очень быстро. Снегу навалило за два дня столько, что не справлялись ни дворники, ни техника. Первых было мало, второй не было практически вовсе — несколько тракторов с отвалами не успевали очистить город, пробивали только основные направления, по которым и перемещались грузовики и редкие легковушки. Люди, ходившие на заводы и фабрики, торили тропки после снегопадов самостоятельно, как волчьи стёжки, но уже к началу первой смены народные тропы превращались в утоптанную дорогу. Снег снегом, но трудовые подвиги и работу на благо фронта и Победы никто не отменял. А вот проезжие части так называть после снегопадов язык как-то не поворачивался. Поворачивались в основном те самые редкие автомобили, которых крутило и бросало в снежной каше. Но Лёха, наверное, учился где-то контраварийному вождению, потому что все заносы на каждом из поворотов, хоть их и было-то всего пару-тройку, у него выходили управляемыми, и в снежные горы по бокам дороги нас не выносило. Это, в отличие от серого и хмурого, как моя морда, дня, воодушевляло. В отличие от того, что понимания того, куда и зачем меня везут дзержинцы, не было по-прежнему. Нет, с «куда» вопрос прояснился сразу. Но легче не становилось, потому что главным был не он.

— Прошу, товарищ Николин! — взрослая и явно ответственная гражданка во френче, который еле сходился на её могучей пролетарской фигуре, с пучком крашеных хной седоватых волос, поднялась из-за стола в приёмной и собственноручно открыла здоровенную и тяжеленную дверь. Рядом с которой висела табличка: тов. Логинов Н. А. Первый секретарь Тамбовского областного комитета ВКП(б).

Я вежливо кивнул гражданке, которая явно была товарищем, притом опытным и не раз проверенным, и шагнул внутрь. Серёга сел на стул, рядом с кивнувшим мне Колей.

В кабинете было темновато, душновато и как-то ощутимо нервно. Не было той азартной суеты, что поднималась на каждом из трёх недавних совещаний, где железнодорожник, чекист, партработник и два врача рожали и родили-таки вариант по ещё бо́льшей оптимизации работы. Было какое-то молчаливое хмурое ожидание.

— Здравствуйте, товарищи! — встал я в шаге от прикрытых за спиной громадных дверей.

— Проходи, Иван Николаич, — махнул рукой хозяин кабинета.

Мы с Николаем Алексеевичем виделись лишь однажды, на том самом заседании бюро, куда меня привёз едва не потиравший руки в предвкушении Березин. Но товарищ первый секретарь обкома в силу опыта, житейской и коммунистической мудрости и прозорливости людей запоминал с первой встречи, видимо. Особенно если та была хоть немного похожа на тот опасный цирк, что состоялся тогда.

Браверман, чисто выбритый, благоухавший одеколоном и, кажется, тонизирующим глотком коньяку, стоял за трибуной. Андрей Ильич ввёл меня в зал и оставил стоять между Васиным и Паньковым. Ободряюще моргнув, повернувшись прежде этого спиной к президиуму, так, чтобы увидеть его лицо, неожиданно человеческое, смог я один.

— Очень правильное решение, товарищ Березин! — похвалил Аким Михайлович майора госбезопасности, который шёл к своему месту в президиуме рядом с Митряшовым. Уже со служебным выражением лица. — Такие, как вредитель и саботажник Николин, должны быть под конвоем! До той поры, пока народный суд не осудит по заслугам! Всё, Николин, доигрался! С органами шутки не проходят!

— Это точно, — крякнул Логинов. Глядя почему-то на начальника облуправления НКВД, сидевшего по правую от него руку.

— Вот! Товарищ первый секретарь от лица нашей партии и товарищи из государственной безопасности всегда, всегда выведут на чистую воду всех негодяев, что явных, что скрытых! — не унимался Браверман, обличая и клеймя меня, не сходя с трибуны.

В других случаях я бы, пожалуй, скривился, поморщился, плюнул, возможно, под ноги. Сейчас — нет. Поэтому смотрел на наливавшегося пролетарской краснотой полковника спокойно, с некоторым даже интересом.

— Вы гляньте только на эту морду, товарищи⁈ — расходился он всё сильнее. — Ему же показательно наплевать на нас, на нашу партию! Вот что делает с советскими студентами тлетворное влияние перерожденцев. А он ведь ещё и в окружении побывал, замечен в связях с врагом!

Да, умение подменять ложью правду или хотя бы часть правды, что ещё опаснее, потому что убедительнее, многим проложило дорогу наверх. Но вниз — тоже многим. Правда, это знание ничуть не помогало мириться с лаем из этой красной хари, поливавшей меня с трибуны. Березин, смотревший за этим концертом сидя следующим за Митряшовым, чуть повёл ладонью над столом, незаметно. Наверное, успокаивал. Хотя я особо и не волновался. Вот противно — да, было.

Раздался неожиданный звук. Ну, то есть для меня он был неожиданным, остальные отреагировали вполне привычно. В моём прошлом будущем с похожим звуком навигатор сообщал о превышении скорости, когда рядом висела камера контроля. Здесь — стучали авторучкой по графину, привлекая внимание или призывая к порядку.

Браверман ещё по инерции тявкнул что-то, уверенно, хорошо поставленным и явно неоднократно испытанным в подобных баталиях голосом. Скольким же ты жизнь испортил, гнида, скольких погубил? Я наклонил голову поочерёдно к левому, а потом к правому плечу, так, что хрустнули шейные позвонки. Напряжённый был момент. Конкретики Березин не давал, велел просто молчать и ничего не бояться. То есть просто быть таким же, как обычно.

— Гражданин Браверман, — негромко произнёс в наступившей тишине Логинов. И полковник покрылся синими пятами прямо по красному, на глазах. — Час назад мною получены сведения из Москвы. Они имеют к вам самое прямое отношение.

Военврач первого ранга опёрся тяжко о трибуну, став будто ниже ростом. Но не с перепугу, а словно к прыжку изготовившись.

— Вчера в Главном военно-санитарном управлении, наркомздраве, на кафедрах ряда институтов состоялись аресты, — продолжал Николай Алексеевич, даже не заглядывая в лежавшую перед ним бумагу. — В числе прочих арестованы граждане Сахаров, Сисакян, Махров, Семашко, Канель.

Было ощущение, что с каждой названной фамилией Бравермана настигал один инфаркт за другим. Он вздрагивал, цеплялся мокрыми руками за крышку и боковины трибуны, синел ещё сильнее. Вот только взгляд был по-прежнему не напуганный. Загнанный — возможно, но страх он, кажется, уже перешагнул. Возможно, зная, что тот просто не поможет.

— Какое отношение эта информация имеет к вредителю и предателю Родины Николину? — перебил он первого секретаря. А я внезапно и опять некстати подумал, как чиновников такого уровня звали в моём времени? Губернаторами? Нет, проверяющие из Москвы иногда позволяли себе обрывать на полуслове губернаторов. Но они были либо партийными на высоких должностях, либо полпредами, либо из администрации президента. Проверяшками от минздрава это и в голову не пришло бы никогда. Это что же, промахнулись мы с Оксаной в части удара на опережение⁈

— Группа отправивших меня товарищей получила распоряжение из Кремля! — он не то блефовал, играя ва-банк, то ли предупреждал со столичным снобизмом местных крестьян-дикарей о том, что был не просто так, а от кого надо. Вот только кому?

— Перечисленные граждане уже сознались в причастности к антисоветскому правотроцкистскому блоку. Ими даны признательные показания, подтверждающие ваше личное участие в подготовке к подлому убийству товарища Куйбышева, — монотонно проговорил первый секретарь Тамбовского обкома. Наверняка он тоже был удивлён реакцией, но продолжал будто гвозди заколачивая в полковника, прямо в голову ему, которая начала подрагивать.

— Пришло также распоряжение о вашем немедленном аресте и отправке в Москву. Документ подписан лично народным комиссаром внутренних дел.

Этот гвоздь был финальным. Не знаю, как Браверман, а я видал разок бумагу с автографом фиолетовыми чернилами. Там содержание было другим, конечно, но факт того, что я вижу на листке со своей фамилией подпись самого Берии, выбивал почву из-под ног знатно. Аким Михайлович рванул воротник, словно задыхаясь, и завалился на пол.

Покровский и я оказались возле него быстрее даже чекистов, Васина и Панькова, сорвавшихся с мест за моей спиной на полмига позже.

— Помер? — равнодушно уточнил Дед.

— Живой, — Николай Сергеевич выпрямился, только проверив наличие пульса, и теперь смотрел за моими руками, которые сравнивали показатели на обеих шейных. А после я расстегнул гимнастёрку и приложил ухо к груди павшего полковника. Или падшего.

— Говорить сможет? — с чуть бо́льшим интересом спросил Митряшов.

— Сможет, Семён Трофимович, — уверенно ответил я, вставая. — В обморок брякнулся. Я не могу полностью исключить инфаркта на слух, конечно, но ни аритмии, ни альтернирующего, ни парадоксального пульса нет.

— Симулянт, — лаконично «перевёл» мои пояснения для остальных Березин. — Паньков, к нам его.

— Может, лучше к нам? — без уверенности и особого желания, но повинуясь врачебному долгу, уточнил я.

— Нет необходимости, Ваня, — отрезал товарищ Дед. — У вас в госпитале, случается, помирают, хоть и значительно реже теперь. А у нас — не положено.

Тон, каким это было сказано, сомнений не оставлял — эти точно не допустят гибели Бравермана до суда. О которой он, вполне возможно, будет мечтать и умолять, когда придёт в себя и ознакомится с приёмами, средствами и методами первой и последней помощи чекистов. Но жалко мне его всё равно не стало.

Но это было тогда, на втором, внеочередном заседании бюро обкома. После первого мне позвонили и велели работать дальше, не обращая внимания на «некомплект» студентов. А вечером пригласили на этот вот «номер с превращением». Только это было в другом зале, на другом этаже даже. В кабинете первого секретаря я был впервые.

— Проходи, присаживайся, — продолжил товарищ Логинов. Я упираться не стал, прошёл и присел.

— Тут, Иван, директива пришла из Ставки, — тихо, но весомо начал он, и от этих слов стало как-то ещё тревожнее. — По решению комитета обороны решено довести до товарищей Покровского и Николина в части, касающейся.

Николай Сергеевич посмотрел на меня тяжело. Он вряд ли планировал сидеть за этим столом в этом кабинете, в окружении таких людей. Я только плечами пожал. Содержание директивы мне точно было неизвестно. Я, выходит, вообще мог, наверное, больше не обращаться к своей памяти за воспоминаниями о ходе войны. Если наступление уже началось, если наши попёрли вперёд уже в сорок первом — Великая отечественная точно пошла как-то по-другому. А как именно — я тоже не знал.

— В этой самой части, в касающейся, — помолчав, продолжил первый секретарь, — сказано следующее. Пункт четвёртый: «учитывая опыт, полученный войсками в результате внедрения новых передовых методов медицинского обеспечения, прошедших проверку в госпиталях и сокративших санитарные потери в частях на сорок-пятьдесят процентов, Ставка требует использования освободившихся резервов для наращивания ударной мощи группировки».

Вот и статистика подоспела. Без конкретики, конечно, но зато из самой Ставки.

— Пункт шестой: «после выполнения задач первого этапа (выход на рубеж рек Олым, Большая Чернава, Любовша) приступить к укреплению тамбовского направления. Для чего передать в состав 61-й резервной армии три стрелковые дивизии и два зенитно-артиллерийских полка. И седьмой: 'Начальнику Генерального штаба товарищу Шапошникову доложить соображения по усилению ПВО города Тамбов».

Я посмотрел на Березина, а потом на Митряшова. Предсказуемо по лицам чекистов не поняв ровным счётом ничего. Глянул и на Покровского. Там было яснее — Николай Сергеевич, кажется, из услышанного тоже ничего не понял. Чем именно касалась директива нас с ним?

— Если коротко и без деталей, товарищи, — обвёл взглядом всех членов областного комитета обороны Логинов, — то можно уверенно предположить, что в ближайшее время у нас тут кратно прибавится работы. У всех нас.

Тут он посмотрел на меня.

— Есть сведения о переброске инженерных частей для строительства оборонительных рубежей по линии Сосновка — Левые Ламки — Сампур.

Я кивнул, хотя ни единого ориентира из названных не знал.

— Запад и юго-запад закроет внешнее кольцо обороны. В ближайшее время прибудут три стрелковых и одна кавалерийская дивизии. Уже на пути сюда зенитно-артиллерийский полк и два отдельных зенитных дивизиона из резерва Орловского военного округа.

Комендант города, товарищ Вальц, фото которого я видел как-то на газетных тумбах, выглядел одновременно и озабоченным, и довольным. Матросов, начальник милиции, кивал. Чекисты, и старый, и помоложе, сидели, как бронзовые, не шевелясь.

— А теперь то, что касается вас, товарищи, непосредственно, — после небольшой паузы снова заговорил Логинов. — Все соображения касательно организации приёмно-сортировочной работы на привокзальной территории изложить письменно и предоставить товарищу Березину завтра до восьми ноль-ноль.

Я сунулся было за пазуху, но Дед только головой дёрнул и нахмурился — не перебивай, мол, начальство! Будто знал откуда-то, что бумаги у меня с собой.

— Все пожелания и потребности по снабжению сообщать мне лично. Эти вопросы теперь курирует обком. У меня всё.

Со стороны Покровского послышался долгий звук выдоха, такой, будто всё это время главврач-директор школы сидел не дыша, как при икоте, а сейчас выдыхал чистейший углекислый газ. Бронзовыми теперь казались Матросов и Вальц, а вот на лицах чекистов мне показались едва уловимые тени улыбок.

— Разрешите выполнять, товарищ первый секретарь? — спросил я, вставая.

— Выполняйте, товарищ Николин, — он кивнул. — И самое последнее. Читал отчёты. Спасибо вам, мужики. Все говорят, что чудо вы сотворили, когда три эшелона приняли за такое время. Теперь очень нужно, чтоб такие чудеса по всему Союзу стали возможны.

Я выудил из-за пазухи свёрнутые и почти не мятые листы серой бумаги, где были Ненашевские чертежи талей, что поднимали носилки аж на второй этаж вокзала, схемы крепления направляющих и ферм прямо к стандартным вагонам военно-санитарных поездов, какие-то пометки от Банкина, где были решения того, как гарантированно останавливать составы в нужном месте, вне зависимости от квалификации машинистов и без экстренного торможения. Всё остальное у Андрея Ильича и так было, а эти записи мы с Покровским закончили только утром.

— Вот требуемые сведения, товарищ майор госбезопасности, — передал я бумаги.

— Ловко, — улыбнулся Логинов. — Все бы так — не успел задачу нарезать, а она уже исполнена!

— Служу Советскому Союзу! — разом, хором ответили мы с Николаем Сергеевичем, даже не переглянувшись.

— Благодарю за такую службу, товарищи военврачи! И лично, и от лица всей нашей партии, и от всего советского народа!

Вдруг затрезвонил один из телефонов, стоявших на его столе возле настольной лампы на массивном мраморном основании. Первый секретарь поднял трубку.

— Логинов. Когда?

Он повернул левую руку запястьем, тем местом, где выслушивают пульс, наверх, глядя на наручные часы, прижал трубку плечом к уху и сделал какие-то пометки в блокноте перед собой.

— Добро, принял. Сейчас будут.

Трубка звякнула о рычаги, а мы с Покровским уже оба стояли, понимая, что на нас он смотрел под конец краткого разговора не просто так. И не ошиблись.

— Два эшелона летят вне расписания. Говорят, тяжело раненых много. По местам, товарищи!