Глава 17 · Летим на восток

Самолёт, знакомый уже ПС-84, очень похожий на тот, в котором, как было указано в личном деле, Николин спас умиравшего полкового комиссара, на том задании носившего фамилию «Иванов», только не в санитарной, а в пассажирской модификации, побежал по укатанному полю, поднимая за собой длинный снежный шлейф. Оторвался и пошёл вверх, забирая круче обычного. Костры снизу будто махали ему вслед, подсвечивая дюралевое брюхо, но очертания машины быстро проглотило чёрное Тамбовское небо.

— Пижоны, — без одобрения пробормотал Березин лётчикам. Ловя себя на неожиданной мысли, что после пожелания «В добрый путь!» едва не перекрестил в спину сорвавшегося к двери молодого врача. Странного парня, загадок в котором было куда больше, чем в его молодой жене. — Ангела в дорогу.

Последнюю фразу Андрей Ильич произнёс про себя.

Сидели молча.

Ночь, спешные сборы, поездка по беспросветно-чёрному Тамбову, быстрые взлёт и набор высоты к общению как-то не располагали. В креслах напротив, которые, в отличие от наших, стояли вперёд спиной по ходу полёта, сидели Коля и Слава Коркунов. Коллеги, хоть один и был санитарным казаком, а второй — военным хирургом из госпиталя НКВД, они склонили головы друг к другу, сложили руки на груди совершенно одинаково, и заснули. Железные нервы у ребят.

Через проход спинами так же вперёд сидели Маруся и Катя, тараща в ночь огромные глаза. Белова прижимала к груди сумку от противогаза, в которой угадывались очертания общих тетрадок — её главное, кажется, богатство. Не считая редких писем из дома, от мамы.

Слева от нас сидели Оля и Вова Войлошниковы, расписавшиеся точно так же, как и мы с Оксаной, только не в кабинете начальника госпиталя, а в директорском, в школе. И свидетелями у них были я с женой. Подпись же на справке была точно такая же, и пожелания им Николай Сергеевич озвучил те же самые. Вова по-военному невозмутимо спал сидя ближе к проходу, вытянув в него ноги, а Оля глядела в ночь через прямоугольный иллюминатор, иногда снимая и протирая очки. Волнение её, кажется, выдавало только это.

При посадке, хоть мы с женой и сидели в последнем ряду, я успел разглядеть Ивана Андреевича Бокова, врача 1649-го эвакуационного из Куйбышева, который возвращался, получается, домой, хоть и не знал пока этого, судя по тщательно скрываемой тревоге на лице. С ним рядом сидел с таким же выражением Юрий Серафимович Зайцев, химик — золотые руки и голова, прижимавший к груди старинного вида саквояж тёмно-коричневой кожи. Увидел Мальцева, который помахал мне рукой, Лёху, его бойца, и ещё с десяток его же парней. И удивился, помахав в ответ совсем уж неожиданным пассажирам — Степанычу, Пантелеичу и Андреичу по прозвищу «Косой». С ними, кажется, летели ещё человек пять-семь, сугубо рабочего вида, похожих на лицо. Семейная плотницкая артель, ставшая протезным цехом, видимо, тоже была откомандирована для передачи передового опыта.

На плече вдруг всхлипнула Оксана.

— Ты чего, родная? — дёрнулся я, но осторожно, чтоб не потревожить и не напугать. Её и остальных.

— Цветы не взяли, — сквозь слёзы проговорила она. — Я у Алевтины Ивановны ростками разжилась, третьего дня только. Там столетник был, каланхоэ и герань. Как они там без нас?

От её жалобного тона сперва стало остро, до боли тоскливо. Вспомнились занавесочки, скатерти, кружевные салфеточки на подушках, наволочки с которых сейчас лежали за нашими спинами в багажном отделении. Табуретки ещё эти, пропади они пропадом… Оставленный внизу, на земле, дом, снова пробывший нам домом так недолго.

А потом внезапно стало так же остро смешно, да настолько, что даже не смог удержаться. Герань, боже ты мой! Герань!

— Чего ты ржёшь⁈ — с какой-то детской обидой стукнула она меня в плечо.

— Да песню вспомнил, не поверишь, — продолжая смеяться, стараясь не захохотать совсем уж громко и неприлично, выдавил я.

— Песню? Сейчас? Нет, тебе вторая контузия точно лишняя была, Николин! — отстранилась она, глядя на меня с подозрением. — Ты ж и раньше отбитый был, а тут вовсе края перестал видеть! Ну, напой хоть, что ли, чтоб в одну рожу-то не давиться!

Песня была старая, но только для меня, а для всех остальных оказалась бы фантастически новой, поэтому снова пришлось лихорадочно на ходу думать, какие куплеты петь, а какие пропускать. В последнем было про автомашину «Волга» — отметаем, их нету пока. Во втором — про театр на Таганке. Туда же, в утиль — не помню, когда его основали, но точно не до войны. «Ихний ЖЭК» из третьего куплета переделываем в «жилконтору», они наверняка уже были, про них же ещё Булгаков писал. Министерство финансов — в наркомат.

Всё, можно петь. Вот спасибо, Владимир Семёнович, вот уж угодил, так угодил!

У неё всё своё — и бельё, и жильё,

Ну, а я ангажирую угол у тёти.

Для неё всё свободное время моё,

На неё я гляжу из окна, что напротив.

Я пел негромко, прищёлкивая пальцами ритм, будучи уверенным, что медведи истоптали мне всё, что было можно и нельзя. Но на моё счастье, песни Высоцкого можно было просто читать, как стихи.

И пока у меня в жилконторе «рука»,

Про неё я узнал очень много нюансов,

Что у неё старший брат — футболист «Спартака»,

А отец — референт в Нарокомате финансов.

Я скажу, что всегда на футбол ы хожу,

На «Спартак», и слова восхищения о брате.

Я скажу, что с нарком ом финансов дружу,

И что сам, как любитель, играю во МХАТе.

Слёзы, вытертые тыльными сторонами ладоней, пропали. Серые озёра смотрели с интересом на мужа, внезапно открывшегося с совершенно новой, неожиданной стороны.

У неё, у неё, у неё на окошке герань,

У неё, у неё, у неё занавески в разводах.

А у меня, а у меня на окне — нихера!

Толькo пыль, только пыль, только пыль, только толстая пыль на комодах.

В судьбоносном моменте песни Вова слева, Коля и Слава впереди, крепко, вроде бы, спавшие совершенно одинаково, точно так же синхронно хрюкнули и заржали.

— Гад ты, Николин! Такую истерику мне запорол! — со смехом привалилась ко мне на грудь жена.

— Это ты погоди ещё, — «успокоил» её я. — Вот сейчас уронит нас Женя на ту льдину, с который сняли челюскинцев или там папанинцев. Вот тогда давай, истери на всю катушку, пугай белых медведей почём зря. А пока рано.

— Какую льдину, Ваня? — с заметным опасением уточнил Слава, неожиданно проснувшийся и выглядевший до отвращения бодрым. Войлошниковы при словах о белых медведях тоже заметно напряглись.

Похоже, чересчур громко у меня вышло успокоить жену. Над спинками кресел поднимались встревоженные лица врачей и мастеров. И невозмутимые — чекистов. До сих пор тоже спавших, кажется.

Я поднял руку и посмотрел на циферблат. Минутная длинная стрелка говорила: «Ваня, пора распечатывать пакет».

— Что, в кино опаздываешь? — скептично, с издёвкой, посмотрела на меня Оксана. — Сейчас крикнешь: «Ой, всё, товарищи, мне пора!», схватишь парашют — и за дверь?

— В люк, — думая о другом, поправил на автомате я. — Нет, мать, так просто от балласта в лице контуженного дважды меня тебе не избавиться. Погоди минуту.

Пакет рваться отказывался категорически. Перед глазами появились одновременно три ножа: перочинный от жены и две нормальных вачинских финки от Коли и Славы. Реплики таких почему-то стали неожиданно популярны в двадцать первом веке, у меня и самого тоже была такая же. Одну из финок, Колину, и взял, кивнув, взрезая плотную клеёнку. И начал читать.

— Если что, то уже истекли полных двадцать минут и почти всё моё терпение, муж дорогой, — донёсся голос жены. Я повернулся к ней.

Стальная Оксана Пална сидела вполоборота от меня, глядя в тот же иллюминатор, куда и Оля. И по фигуре жены было очевидно, что последние девятнадцать с половиной минут это давалось ей с огромным трудом. Но в мои бумаги она носа так и не сунула.

— Так. Чтоб два раза не вставать, встаём один раз. И за мной, — она вскочила с кресла ещё до завершения фразы. И пошла за мной в центр салона, где с тревогой следили на нашим приближением Боков и Зайцев. И все остальные.

— Иван Андреевич, коллеги и все… товарищи пассажиры, — не сразу подобрал определение нашему табору расширенного состава я. — Наш полёт проходит на высоте скольки-то километров, за бортом какая-то, явно отрицательная, температура. Под нами — Советский Союз.

Начинать было трудно. Новое начинать всегда трудно, это каждый знает.

— Не обращайте внимание, товарищи, он после очередной контузии иногда заговаривается, — напряжённым тоном выразила общее, судя по лицам, мнение жена.

— Пункт назначения — город Куйбышев. Партия поручает нам создание там филиала школы хирургов имени Николая Ивановича Пирогова. Задание включает в себя также открытие протезного цеха, — я кивнул старикам-мастерам, — и фармакологической лаборатории с перспективой развития до цеха или даже нескольких цехов.

На это кивнул Зайцеву, глаза которого загорелись. Какой же энтузиаст не любит масштаба, конечно. Кроме тех, наверное, кто сутками встречает эшелоны с относительно целыми, легко, средне и критически повреждёнными красноармейцами и командирами. Но об этом думать сейчас тоже не стоило, а говорить — тем более.

— Лететь нам точно ещё пару часов. За это время мне от вас, — ткнул я невежливо пальцем в дедо́в, — нужны требования к зданию и снабжению, в том числе по числу необходимых рабочих рук.

Они степенно кивнули, а Ненашев полез за пазуху. Не иначе, тоже изложил всё заранее, как сердцем чуял. Ну, или у него фляжечка там. Хотя, скорее «мерзавчик», газеткой свёрнутой заткнутый.

— То же самое и от вас, Юрий Серафимович, — кивнул я химику. — Перечень и требуемое количество химикатов, реагентов, приборов, лаборантов.

Он только глаза прикрыл, обозначая, что задачу понял. А я подумал вдруг, что сам на его месте хрен бы чего так сходу решил. Потому что откуда бы мне знать, какая следующая блажь «приснится» контуженному? Капли в нос, средство от поноса или давления? Или не «от» а «для»?

— Иван Андреевич, расскажите, пожалуйста, где расположен такой «триста пятьдесят восьмой» эвакогоспиталь? А мы, мужики, найдём его на карте и будем думать. Мы — как доставлять туда и оттуда ранбольных, а вы — о том, как нас всех при этом охранять.

Врачи кивнули в первой части установки, чекисты — во второй. Коля, Слава и Вова кивнули дважды.

Полёт оказался невероятно информативным и кое в чём даже продуктивным.

Мы узнали, что госпиталь находился на улице имени героя Советского Союза Полины Осипенко. Я удивился — всегда думал, что звезду Героя ей дали за эту войну, как Лидии Литвяк и Екатерине Будановой. Оказалось, плохо знал родную историю, и наградили её с товарищами Гризодубовой и Расковой за беспосадочный перелёт из Москвы на Дальний Восток. Где они, правда, упали в тайгу на побережье Охотского моря, не долетев до пункта назначения, но об этом сейчас думать тоже как-то совершенно не хотелось.

От вокзала до госпиталя было около трёх с половиной километров, это через город. Который я помнил очень смутно, потому что был там всего однажды и проездом. В памяти осталась просторная площадь Куйбышева, широкая Красноармейская улица… и узкие и кривые почти все остальные. И это в двадцать первом веке. Вряд ли город был гораздо просторнее в его историческом центре сейчас. Конечно, это так мне и показаться могло, после Москвы и Питера, в которых, надо признать, кривых тоже вполне хватало, и улиц, и людей. Но врачебная застарелая привычка к пессимистичному реализму или реальному пессимизму говорила: лучше готовиться к худшему.

Боков рассказал, что вопросы здравоохранения курировал через заместителя сам Владимир Дмитриевич Никитин, прибывший недавно из Воронежа и уже возглавивший городской комитет обороны. Обкомом руководил товарищ Канунников, о котором Иван Андреевич отзывался со сдержанным уважением, хоть и сказал вполголоса, что, по слухам, того должны были скоро перевести. Не «убрать», а именно перевести — в этом времени термины значили куда больше, чем в моём. Хотя и там во властных аппаратах люди быстро учлись говорить на каких-то своих птичьих языках, которых я сроду не понимал. А тут, проживая вторую жизнь, кажется, начинал учиться улавливать, чем отличалось «гражданин» от «товарищ», «пригласить» от «вызвать». Положение обязывало. Раньше я отвечал только за себя самого, и то с трудом, проводя кучу времени в местах, куда разумные люди не поехали бы ни за какие деньги. Горы, джунгли, болота и пустыни — очень много где были незримые границы моей Родины, где стояли на страже её интересов её же воины. Жизни которых я, случалось, спасал, запрещая себе думать о том, что интересы тут защищались не всей страны целиком, а только нескольких отдельно взятых её граждан. И именно граждан, не товарищей. Теперь же у меня, кроме дела всей жизни, как в той старой чудесной книжке, была семья, была любимая жена. А что дома снова не было — ну так это пока.

Поведал Иван Андреевич и о коменданте и начальнике городского гарнизона, товарище Лукине, и о начальнике милиции Степане Мартыновиче Мартынове, и о товарище Попкове, Иване Григорьевиче, руководившем облуправлением НКВД. Область была больше Тамбовской втрое, а сам Куйбышев — больше Тамбова в семь раз. Сюда за полгода перевезли тьму предприятий вместе с сотрудниками и членами их семей, и город, и так немаленький, вырос больше чем вдвое. Но сравнивать их было вообще сложно, потому что Тамбов, к которому мы только-только успели привыкнуть, был просто одним их областных прифронтовых центров.

А Куйбышев был «запасной столицей».

Об этом Боков говорил совсем тихо, прямо мне в ухо, рассказывая о том, сколько народу уже пропало бесследно, но никто, кроме родных и друзей, не обратил на это особого внимания, потому что место каждого тут же занималось новым, ответственным и энергичным, и чаще всего из Москвы. Рассказал и про знаменитую «Куйбышевскую пробку», когда из-за многих причин в районе города столкнулись два потока — шедший с запада на восток, с эвакуированными людьми и целыми заводами, и встречный, с востока на запад — с войсками, боеприпасами и техникой. Составы тогда стояли без движения на протяжение четырёх с лишним сотен километров! Именно тогда в город впервые с семнадцатого года прибыл сам товарищ Каганович. Который находился в Куйбышеве и сейчас.

Иван Андреевич говорил и говорил, насыщая меня сведениями, нужными и не нужными. Казалось, что не час прошёл, а день как минимум — столько нового и иногда даже интересного я узнал от коллеги. Но главным выводом был один. Летели мы, как в том грубом анекдоте, в задницу, мягко говоря. Столько руководителей, в том числе и всесоюзного масштаба, столько предприятий первого приоритета, выпускавших танки, самолёты, двигатели, подшипники — всё для фронта, всё для Победы. И вот в этот муравейник, в этот улей, или даже скорее гудящее осиное гнездо мы и направлялись. Чтобы с бумагами от людей, которых не знал почти никто, зато с подписями тех, кого знает каждый, построить школу, набрать и выпустить учеников. До февраля. Двести человек. Можно больше.

План, которому в это время подчинялись не только экономика, а вообще все грани и стороны жизни, был именно таким. И ему, как и его авторам, наверное, было, как говорила Оксана, трижды плевать на то, что творилось в Куйбышеве. Этих авторов плана тоже можно было понять — они отвечали за всю страну, за весь народ, но не только. За дело Ленина и Сталина! И план был не их личный, а партии. Которая, как сказал когда-то Березин, могла быть родной и любящей матерью, прощавшей за ошибки и хвалившей за достижения. Но это никак и никогда не мешало отдельным её сынам приходить за другими сыновьями и дочерями. Так, что их, тех, за кем они приходили, никто и никогда больше не видел.

Принимая во внимание весь мой недолгий опыт жизни и работы в сорок первом году, ждать чего-то хорошего точно не стоило. При всех моих знаниях и умениях, так и не выдерживавших никаких проверок, кроме принятия на веру, я был и оставался крайне неудобной фигурой. Тот же Андрей Ильич, товарищ Дед, прямо сказал мне, что возможности того, что я мог быть шпионом, не исключал. Товарищи из обкома и горкома, надо думать, и вовсе перекрестились с нашим отлётом — вряд ли им пришлось по нраву то, что вверенная область взялась привлекать такое пристальное внимание столицы в целом, и НКВД в частности. А в том, что оно, внимание то, было, сомневаться не приходилось. Время, конечно, было военное, много где и много кого арестовывали, и полковников, и даже генералов. Но вряд ли за такими арестами потом тянулись цепочки такого уровня. Как там Березин сказал? «Вместо общего блага мечтали о больших звёздах для себя лично»? То есть кто-то в результате излишнего рвения и пролетарской сознательности Бравермана пролетел мимо маршальского звания. А если дело выходило громким и долгим, то и не один кто-то, наверное. Вот и представь себе губернатора, у которого «на земле» творится такое: с одной стороны фронт, с другой — Москва рвёт и мечет, а прямо под боком — какой-то хмурый парень, лошадка тёмная. Да что там лошадка, конь троянский!

Сплавить меня в Самару для тамбовских начальников определённо было большой удачей. Но вот почему-то сам я удачей эту переброску в глубокий тыл не ощущал. Наверное, потому что знал теперь от Бокова, что в том тылу не только работали лучшие врачи Союза: Спасокукоцкий, Киреев, сам Виноградов, лечащий врач товарища Сталина. Туда перебазировалась не только Военно-медицинская академия с её блестящими хирургами и клиницистами. Там, в запасной столице, крутились не просто всесоюзные, а, пожалуй, всемирные уже интересы. А, значит, и сообразные масштабу деньги — иначе никогда не бывало. А вокруг всего этого — жадные до них, власти, денег и интересов, товарищи. И граждане. И наверняка не только Советского Союза. И если к тому, чтобы доказывать свою правоту у операционного стола, биться за свои методики и «изобретения» я был готов, то к тому, что придётся как-то лавировать между неизвестным количеством огней, подготовиться было труднее. Да ещё протокол тот, что от Шульца остался, где про британскую разведку…

Да, перспективы вырисовывались довольно удручающими. Но других вариантов у меня всё равно не было. Поэтому оставалось одно, то же самое, что всегда помогало в работе. Кажется, эту фразу приписывали какому-то американскому президенту, но он, я был в этом твёрдо убеждён, её наверняка где-то спёр и популяризировал, приписав себе. Так многие делали, не только американцы. Но на смысле и вечной мудрости той фразы это не отражалось. «Делай всё, что можешь, тем, что имеешь, и прямо сейчас!». Именно этим я и занимался с середины августа, этим и продолжу заниматься. Ведь, если вдуматься, не так всё и плохо. Там, в начале пути, у меня был трофейный ранец, Наган и автомат. Хорошо, конечно, но мало. Сейчас — поддержка профессионалов в двух как минимум наркоматах, опыт, какая-никакая, а репутация. Родина, работа, друзья и семья, всё то, что составляет смысл жизни мужчины. И даже самолёт.

Который, очень хотелось бы на это надеяться, Женя не расколет о неизвестный пока Куйбышев при посадке…