Глава 18 · Игра на чужом поле

— На Безымянке посадку не дают, сядем в Смышляевке!

Голос Мухина, который будто подслушал мои мысли, заставил как-то встрепенуться. Я заметил краем глаза взгляды, направленные на меня. Эти люди мне верили, шли за мной. Ну, в данном конкретном случае летели, и не за, а со мной, но сути дела это не меняло. Я отвечал за каждого из них.

— Это отличные новости! — кивнул я лётчику-асу и стоявшей за ним Зине.

Она как-то криво замерла в дверях в кабину пилотов, хотя казалось, что товарищу Плетнёвой не то, что в том дверном проёме — и в самом салоне то было не развернуться. Но Мухин, после того, как помог ей подняться на борт и неожиданно порывисто поцеловал в румяную с мороза щёку, лично проводил зав пищеблоком в кабину. Которая оказалась разделена на две: впереди сидели пилоты, через переборку позади них — места бортрадиста и штурмана. Обе эти функции в полёте выполнял один однорукий лётчик-ас, которого, наверное, велено было к штурвалам не подпускать и на выстрел. Прямо рядом со штурманским креслом располагался столик и кресло, которые Женя назвал гордым словом «Буфет!», усаживая смущённую и взволнованную Зину. Она, видимо, услышав знакомые слова, тут же потянула из узла, что прижимала к себе, хлеб, лоток с квашеной капустой и что-то ещё, пахшее, кажется, бужениной. В руках её появился нож — и дело закипело. То, с каким счастьем глядел на занятую привычным делом женщину пилот, было непередаваемо.

— Только я нихрена не понял, Жень. Нам-то с этих новостей чего? — ну, раз он в этом полёте был за штурмана и радиста, то, наверное, должен был знать?

— Чуть дольше полёт, заход на посадку другой. Вам, в принципе, ничего знать и не надо, помимо того, что через полчаса будем на месте, — пояснил Мухин. Стало понятнее.

— Спасибо, дорогой товарищ. А то Смышляевки какие-то… У нас тут смышлёных и так полный борт, — улыбнулся я.

— И не говори! Сроду я в такой хорошей компании не летал! — бодро подхватил он и, повернувшись назад, оберегая правую руку в аппарате, левой ущипнул Плетнёву за задницу.

— Ай! Да ну тебя, змей летучий! — подскочила она, а я заметил, как с тревогой вцепились в ручки кресел сидевшие рядом к кабине пилотов. Да и самому показалось, что от этого её, я извиняюсь, фуэте по салону прошла дрожь. Хотя, может, просто яма воздушная?

— Иди сядь взад за бумаги свои, и чтоб руль даже пальцем не трогал! Знаю я тебя! — она обличающе ткнула в его сторону пальцем. Хотя глаза явно смеялись.

— Штурвал, Зинуша, штурва-а-ал, — протянул он, пытаясь одновременно поймать губами указующий перст.

Смех радости и какого-то облегчения чуть разрядил обстановку после прыжка Плетнёвой, но было видно, что по-настоящему легче всем станет только тогда, когда под ногами окажется нормальная твёрдая земля. При этом очень желательно ощущать её подошвами валенок, а не спиной, и чтоб позади не горели обломки самолёта. О филигранных «беспроигрышных», как всесоюзная лотерея Осоавиахима, посадках Мухина в «четырёхсотом» тоже ходили легенды. Две посадки — два самолёта в утиль.

Но опасения не подтвердились. ПС-84 снизился, коснулся полосы, опустился на шасси и проехал на них какое-то положенное расстояние, не падая, не вонзаясь в мёрзлую землю и даже ни разу не взорвавшись. Эта скучная посадка обрадовала несказанно, и каждый, выходя из багажного отделения, забрав свои манатки, с глубоким уважением пожимал каждому из лётчиков, провожавших нас, руки. Мухину — левую, потому что на правой у него снова было намотано одеяло, перевязанное поверх атласной лентой с кокетливым бантиком, глядя на который Оксана покосилась на Зину и закатила глаза. Та только руками развела, дескать: «ну извиняйте, как смогла, так и завязала!».

На поле дул ветерок, но не сильный. В темноте сновали фигуры, забрасывающие снегом костры, обозначавшие, наверное, посадочную полосу. От гаснувших с шипением «посадочных огней» к начинавшему чуть светлеть по левую руку небу тянулись гнущиеся на ветру белые полосы пара.

По правую руку удалось разглядеть несколько автомобилей, легковых и грузовых, стоявших с потушенными фарами. От дальнего к нам спешила, оскальзываясь и охая, округлая невысокая фигура.

— С прибытием, товарищи! — воодушевлённо сообщила она, оказавшись рядом. Точнее, он.

Мужичок годам к сорока, в белых валенках, цигейковой шапке и том самом сером габардиновом пальто, при взгляде на которое мне так захотелось поморщится с досадой, напоминал Бывалого из комедий Гайдая, только был меньше где-то вдвое.

— А вы — товарищ Николин? — подскочил он к заметно оробевшему Зайцеву, хватая и тряся его за руку.

Юрий Серафимович от напора встречающей стороны едва не выронил саквояж, который так и держал у груди, и только головой завертел, «не я», мол.

— А кто? — с излишне ярким, как по мне, изумлением, воскликнул маленький, но энергичный Бывалый.

Видимо, он был уверен, что отправленный спецбортом врач должен быть старым, седым, в круглых очках и с бородкой, поэтому и выбрал идеально подходящего. Неужели в предупреждении о нашем прибытии не было указано моё звание? Я даже посмотрел на петлицы, свои и Ивана Андреевича, стоявшего рядом с чуть растерянным видом. Больше военврачей второго ранга среди прибывших не было.

— Я от Владимира Дмитриевича! — с большим значением сообщил встречающий. Но понимания в глазах прибывших не увидел, поэтому пояснил:

— От товарища Никитина! Он велел встретить и проводить к местам проживания, помочь устроится, быт, так сказать, там наладить, и в целом… Моргунов!

Он вытянул вперёд пухлую ладонь, ни к кому конкретно не адресуясь, глаза его прыгали по нашим лицам. Этот бардак пора было прекращать.

— Здравствуйте, товарищ Моргунов, — шагнул я вперёд, и взял его за мягкую, холодную, но потную руку. — Я военврач второго ранга Николин. А как далеко до мест проживания? И насколько они удалены друг от друга?

— Вы? — ахнул он. Точно, ждал кого-то постарше.

— Я, — кивнуть получилось как-то обречённо. За спиной хрюкнул и закашлялся Войлошников.

— А как же… — начал, но не успел договорить маленький.

От другой машины отделилась и прошла к нам сквозь зимнюю ночь фигура повыше. Она не спешила и на снегу не оскальзывалась. Но шёл человек не ко мне. На его петлицах были две шпалы старшего лейтенанта госбезопасности, и шагал он целенаправленно к равному по званию. «Старшего» Серёге присвоили пару недель назад.

Коллеги сперва коротко перебросились парой реплик, которых никто не услышал, хоть до Мальцева и было метра три от силы, а потом пожали руки и обнялись крепко. И высокий направился к нам.

— Товарищ Николин, товарищ Моргунов, — он кивнул нам поочерёдно, но задравшему на него голову партийцу как-то, кажется, формально. — Старший лейтенант государственной безопасности Царёв, Александр. Направлен от облуправления НКВД для оказания содействия.

— Рад знакомству, товарищ Царёв, — пожал я ему ладонь, твёрдую, как пучок арматуры. — Со мной бригада медиков, всего одиннадцать человек, важные технические специалисты и группа сопровождения под командованием товарища Мальцева. В общей сложности тридцать один человек. Прибыли без происшествий, готовы проследовать к месту службы.

Да, с этими значительно проще. С одной стороны.

Серёга, кажется, скрывая улыбку, смотрел за тем, как слушал наш разговор Моргунов. Со стороны, наверное, это было похоже на то, как следит щенок за ребятами, что над его головой играют в мяч — заинтересованно, переминаясь с лапы на лапу, с нетерпением ожидая возможности тоже включиться в игру. Но пока не выходило.

— По моим данным, товарищи из обкома решили поселить вас с супругой в «Гранд-Отеле», — он как-то галантно склонил голову повернувшись к Оксане. — Коллег ваших поселят в «Национале».

— Как далеко эти точки от «Триста пятьдесят восьмого»? — красивые названия — это, конечно, хорошо. Но не главное. Я посмотрел на маленького, надеясь дать ему шанс.

— Ну… Если на трамвае… — шанс он упустил, и я поднял взгляд на Царёва.

— Порядка шести километров. В «Гранд-Отеле» чудесная кухня, там сам Шаляпин выступал. А сейчас проживает корпус иностранных журналистов, почти в полном составе.

Он говорил спокойно, не выделяя слов и не подчёркивая своего к ним отношения, с лицом профессионального игрока в покер.

— Это неприемлемо, — вряд ли знакомство с партработниками стоило начинать с таких слов, но других у меня не было. — Я горячо благодарю областной комитет за встречу и предложенные условия, но принять приглашения, увы, не смогу. Как быстрее попасть в «триста пятьдесят восьмой»?

— У нас его зовут «Окружной» или «Коминтерна», — Царёв, кажется, понял, что Моргунову для оценки ситуации требовалось больше времени, и решил чуть подыграть. — Потому что Окружной военный госпиталь Приволжского военного округа. Имени Коминтерна.

Я кивнул ему с благодарностью. Длинное иначе выходило название, наш «четырёхсотый» покороче был. Или это ностальгия нагрянула через неполных четыре часа разлуки?

— Но условия… номера… — опомнился, хоть и явно не до конца, маленький в пальто. — Шаляпин…

На каменном лице Царёва прочитать нельзя было ничего. Оксана и Катя, кажется, чисто по-женски жалели Моргунова. За спиной снова кто-то закашлялся. В понимании Моргунова, наверное, такими жестами не пренебрегали, когда партия предлагала пожить широко, сытно, с дефицитом, богемой и прочими медийными личностями. В моём понимании, как и в глазах тех, кто стоял за спиной и по обе стороны от меня, это всё не имело никакого значения. И жить под одной крышей или даже в одном квартале с журналистами, каждый из которых работал на две или три союзных или вражеских разведки одновременно, я не имел ни малейшего желания.

— Фёдор Иванович, конечно, фигура авторитетная, — чудом подобрав нейтральные слова, я посмотрел вниз, в самый центр цигейкового лба. — Но партия нас сюда прислала не за этим. По части организации питания у нас есть свой специалист экстра-класса, товарищ Плетнёва.

Судя по тому, как сдавленно ахнул и вылупился куда-то мне за спину маленький, Зина снова широко и горделиво развела плечи. Да, там было, на что посмотреть. Даже Царёв уважительно поджал губы.

— А по остальному… мы, военные медики, народ неприхотливый в быту. Нам главное, чтоб красноармейцы умирали пореже. А после дежурства нам ни петь, ни свистеть. Так что ещё раз выражаю искреннюю признательность вам и лично Владимиру Дмитриевичу, но никак не могу.

— Да как же… — сглотнув и с заметным усилием оторвав-таки взгляд от статей товарища Плетнёвой, пискнул маленький.

— Никак, говорю же, — развёл я руками. — Вы представьте себе картину: раненый, обширное кровотечение, всё в кровище!

Взмах рук, примерно показывающий артериальное, заставил Моргунова вздрогнуть и отступить, едва не упав. Поймал Царёв, и хорошо, что под локоть, а не за шкирку.

— Сестра бежит по коридору с криками! — продолжал нагнетать я.

— Врача! Врача, скорее! Где Николин⁈ — по взмаху ресниц Оксаны Катя и Маруся включились в игру, но с перебором, как по мне: они вытягивались, как на детском утреннике, в сторону воображаемых кулис, крича в сложенные ладошки в разные стороны.

Моргунов очумело хлопал глазами. На лице старлея промелькнуло, кажется, уважение. Слаженную работу коллектива он явно оценил.

— А им в ответ из телефона сухой голос: «Товарищ Николин ожидают трамвая. Велите ранбольному обождать полчасика, с трамваями нынче накладочка». Так, что ли? — поднял я бровь на совершенно потерявшегося маленького. — Поэтому прошу скорейшей отправки по месту службы. Товарищ Николина!

— Я! — шагнула вперёд Оксана, сверкая комсомольским задором, и тоже развела плечи. Заморозив едва чуть опомнившегося было Моргунова обратно.

— Сколько времени тратит врач на устранение гемопневмоторакса? — нахмуриться и придать голосу нужные командные ноты получилось, но еле-еле.

— Прокол грудной клетки ранбольного и процедура дренажа занимает от двух до шести минут, товарищ военврач второго ранга! — браво выпалила она.

— Хвалю, товарищ военврач третьего ранга! Вернитесь в строй, — смех распирал, позади уже не хрюкали или кашляли, а откровенно давились. Смеялся, пусть и одними глазами, даже товарищ Царёв.

— Пока мы тут беседуем, можно было спасти жизни от одного до трёх красноармейцев, — сурово резюмировал я. — Но никак не меньше полутора!

За спиной начали стонать от хохота. На Моргунова было больно смотреть.

— В этой связи, товарищ, как у вас с транспортом?

— А? А… Для четы Николиных выделен легковой автомобиль ЗИС-101, — он наверняка проговорил вслух прочитанную ранее строчку из распоряжения.

Ого, а курчаво тут встречают. Это сейчас куда покруче «шестисотых», эс-классов и прочих Майбахов.

— А для остальных?

Моргунов обернулся за спину рывком, будто ожидая подмоги, того, что из темноты вырулят другие машины. Но не дождался. Зато вступил Царёв:

— В вашем распоряжении, товарищ Николин, две «полуторки». Снабжены тулупами и полушубками ввиду зимнего времени суток, — отчитался он.

Тоже «волну поймал»? Шутил над обкомовским? Судя по туповато-исполнительному лицу, надетому им с чекисткой молниеносностью, да.

— Это дело. Сколько времени ехать? — уточнил я.

— По вашей системе измерения — от шести до пятнадцати красноармейцев! — выпалил старший лейтенант госбезопасности. И под общий смех с улыбкой пояснил. — За полчаса точно доберёмся.

— Отряд! На погрузку за товарищем Царёвым! — громко и чётко, как положено, скомандовал я. И повернулся снова к совершенно потерянному партийцу.

— Товарищ Моргунов, — хотелось пощёлкать пальцами перед его оловянными глазами, которыми он, слабо моргая, следил за тем, как тридцать человек, включая стариков и женщин, по команде странного молодого парня растворялись во тьме один за другим.

— Я ещё раз сердечно и искренне благодарю за гостеприимство и тёплую встречу. Мне нужно как можно скорее встретиться с товарищем Никитиным. Сможете записать меня, — тут едва не выскочило мерзкое, но привычное «в свободный слот», — к нему на приём?

— Я… я постараюсь, товарищ Николин, — медленно приходил в себя тот. — Вам позвонят… Или приедут.

— Отлично! Буду ждать!

Я пожал ему руку и широким шагом устремился туда, где из темноты слышались звуки запускаемых двигателей, смех и фразы, вроде «Слыхал? Ни петь, ни свистеть! Во даёт Ваня!» и «Полтора красноармейца! Я думала лопну, ёксель-моксель!».

Итак, мы в Самаре. Возможно, разругались с партактивом. Возможно, подружились ещё с одним чекистом. Никакой определённости, кроме той, что Мухин не расколол-таки самолёт по его странной привычке, рядом со мной живая и здоровая жена, а впереди снова ждёт много работы. «Ну, это нормально», как говорил один боевой пловец.