Глава 19 · Второй шанс

Ехали, что называется, с ветерком. Правда, встречным и холодным, но на это особого внимания никто не обращал. Закутанные едва ли не с головами в тулупы и полушубки, насчёт которых Царёв не обманул, люди даже напевать начали, когда откровенно дерьмовая дорога окраин сменилась на более-менее приемлемую, ближе к центру, наверное. «Песня о Родине» и «Марш энтузиастов» звучали над продолжавшими светлеть улицами «запасной столицы», командировочные перешучивались, в том числе над Зиной, которая оставила своего «серафима с железным крылом», теперь уж точно в прямом смысле слова стального Сталинского сокола одного на холодном и продуваемом всеми ветрами чистом поле.

— Ой, гляди, Зинка, ой, гляди! — в перерывах между куплетами поддела её Оксана. Румяная, весёлая, задорная, поглядывавшая на меня так, что думать о плохом становилось как-то ещё тоскливее. И я улыбался ей, надеясь, что в потёмках её детектор не распознает на моей хмурой морде ничего лишнего.

— Сама гляди! — бойко откликнулась товарищ Плетнёва, ехавшая, кажется, не в тулупе, а в какой-то лошадиной попоне. Крупная была одежда, в самый раз ей, по фигуре.

— Мне-то чего? Мой вон сидит, рядышком, под приглядом. Это твой змей летучий в чистом поле остался! Ероплан редким чудом не разбил, значит, сейчас на радостях по бабам пустится!

Но этот неожиданный выверт женской логики не приняла даже подруга.

— С каких это⁈ Ну вот где, во-первых, он во чистом поле баб найдёт? А во-вторых, уговор у нас с ним: первая же юбка, отличная от моей — и всё!

Она рубанула рукой так, что, кажется, весь грузовик качнуло. Ну, или в ямку попали.

— Что — всё? — подняла брови жена.

— Всё — всё! Не видать ему больше, изменщику подлому, ни моей белорыбицы разварной, ни пышных шанежек! — отрубила Плетнёва.

Я было задумался о том, про еду она говорила, или это была такая хитрая женская аллегория, но в это время полуторка, свистнув и скрипнув, встала возле калитки в каком-то капитальном заборе.

— Приехали, выгружаемся! — скомандовал, поднявшись, Царёв. И пояснил, — Тут до главного корпуса ближе, кругаля давать не надо.

Я молча кивнул, думая уже не про белорыбицу, а о том, что для заезда на территорию госпиталя зачем-то нужно было давать кругаля. Ну, может, это только для тех редких блатных, кого самолётами доставляли?

Мы выгрузились, похватав пожитки, и пошли гуськом за старшим лейтенантом госбезопасности в калиточку. Где, кстати, его встретили, видимо, коллеги, недолго пообщавшись о чём-то. Коля, стоявший рядом со мной, только кивнул понимающе: периметр стерегут, уже дело.

По периметру, кстати, росли зелёные насаждения, по зимнему времени суток, как метко определил сезон Царёв, ни разу не зелёные. Наверное, по этим аллейкам было очень хорошо прогуливаться выздоравливающим летом, шуршать листвой осенью. Сейчас зрелище, конечно, было не сильно нарядным. Чёрные по утренним сумеркам ёлки и голые ветки не то дубов, не то лип, не то и того и другого нагоняли тоску. Но, видимо, только на меня одного — остальная банда едва не вприпрыжку бежала к новому месту службы. Ускорился, вздохнув, и я.

Крыльцо, явно не парадное, тоже охраняли, и пост был вполне приличный, с автоматчиками даже, не из инвалидной бригады. У нас бдительно проверили документы, сверяясь с какими-то списками, и от души чуть отлегло. Не везде творился бардак, где-то были и порядок с отчётностью. Военный госпиталь, сразу видно. Нас с Оксаной пропустили первыми, сразу следом за Царёвым, которого тоже отметили, кстати. И он, приглашающе махнув рукой, пошагал по коридору. Почему-то подозрительно пустому. Я глянул на часы — без двадцати шесть утра. Но сёстры-то, санитарки должны были находиться на постах?

А потом всё стало ясно.

Зал, раза в три больше нашего актового в «четырёхсотом», был забит до отказа. На нас, вошедших и так, вроде бы, тихо, зашикали, прижимая пальцы к губам. Но мы и так даже дышали через раз, потому что узнали голос ещё в коридоре.

Юрий Борисович Левитан читал фронтовую сводку для газет. В отличие от дневной и вечерней передач, в утренних темп был совсем медленным — в городах и посёлках, где были приёмники, текст записывали, отдавали наборщикам, и уже днём на первых полосах газет выходило то, что было сказано ранним утром. Некоторые названия и фамилии читались вообще по буквам, чтобы избежать ошибок. Но скорость чтения на нетерпеливую жадность, с какой слушали эти неспешные слова, не влияла никак. Новостей ждали все, и хороших, и плохих. Плохих в сорок первом было значительно больше, хоть и сообщало Совинформбюро их не все.

Но эти были не просто хорошими. Эти были невозможными, невероятными. Для моего прошлого.

— Войска Ленинградского и Волховского фронтов, перейдя в решительное наступление, прорвали оборону немецко-фашистских войск на участке Мга — Кириши — Будогощь и соединились, разорвав кольцо блокады Ленинграда!

Я прислонился спиной к стене, чтобы не повело ещё сильнее. Оксана вцепилась в руку так, что пальцы побелели. И мои, и её.

— В ходе девятидневных боёв с одиннадцатого по двадцатое декабря советские войска разгромили части двенадцатой танковой, восемнадцатой моторизованной, сто двадцать первой и одиннадцатой пехотных дивизий противника. Потери врага убитыми и ранеными составляют свыше двадцати тысяч человек, — продолжал Левитан. А я с удивлением почувствовал, как колотится сердце.

Диктор перечислял захваченные трофеи, скупо, медленно, но с заметной гордостью. Там были орудия, автомашины, танки даже. Снаряды, мины и гранаты исчислялись десятками тысяч. В моей истории такого точно не было, там блокада длилась до сорок четвёртого, девятьсот дней и ночей. Но там, в моей истории, не было и много другого. Аппаратов Илизарова в сорок первом, пенициллина. И дед мой тогда остался инвалидом.

— В боях за прорыв блокады особо отличился партизанский отряд «Второй шанс» под командованием корпусного комиссара «С», — продолжал Левитан. А я аж дёрнулся.

Оксана вскинула на меня восхищённо-восторженные глаза. Я кивнул в ответ. Других корпусных комиссаров, кроме Фёдора Алексеевича Семеновского, ни я, ни она не знали. И крестником, как обмолвился Андрей Ильич, никого из них больше считать не могли.

— Бойцы отряда — опытные командиры, прошедшие лечение в госпиталях Советского Союза. Поставленные на ноги советской медициной, они немедленно вернулись на фронт, чтобы помочь боевым товарищам и дать второй шанс тем, кто погибал под железной пятой врага. Действуя в тылу противника, отряд уничтожил шесть складов, два железнодорожных моста, целую артиллерийскую батарею, захватил ценные оперативные документы.

Вот это да. Вот тебе и эффект бабочки. Если ради такого нужно было смотреть на то, как мимо сидевшей напротив меня в самолёте жены пролетали осколки зенитных снарядов… то я готов был слетать ещё раз. И она, судя по полыхавшим счастьем серым озёрам, тоже.

— По освобождённому коридору в Ленинград уже пошли первые автоколонны с продовольствием и топливом. Начата эвакуация населения. Блокада Ленинграда прорвана.

Он что-то ещё говорил, но ни я, ни Оксана уже не слушали. Мы обнялись порывисто и крепко, начав наконец-то дышать. И вряд ли её эмоции были на этот раз ярче моих. Да, она рассказывала, как бывала в Петрограде с родителями, как жила там после, уже одна. Ей нравился этот город.

Я знал, что за эти девятьсот дней и ночей там бы погибло больше полумиллиона человек. От голода и холода. А теперь «пошли первые автоколонны с продовольствием и топливом». Господи, этого просто не описать, не рассказать, не сравнить ни с чем. Потому что никому, наверное, не доводилось переживать ничего подобного. И поэтому сравнивать было не только глупо, но и не с чем.

Народ гомонил и радовался, кричали «Ура!» и «Да здравствует Красная Армия!», благодарили партию и товарища Сталина, восхищались смелыми и решительными действиями героев из «Второго шанса». А мы с Оксаной стояли, немые от счастья. Зная, что никто, ни одна живая душа здесь не имела представления о том, кто и сколько заплатил за этот самый второй шанс. Всей правды не знала даже стальная Оксана Пална. Не догадывался об этом и Ваня Губерман, последнее письмо от которого пришло всего пару дней назад из Свердловского девяносто третьего местного эвакуационного пункта. Знал только один молодой военврач второго ранга, который старался хоть как-то унять ошалевший пульс.

Потому что в очередной раз убедился в том, что в прошлый раз умер не зря.

— Чего ты плачешь, дочка? — спросил у Оксаны, сам утирая мокрые щёки, седой боец в больничной пижаме. С культёй вместо правой ноги. — Никак, тоже кто из родных тама? У меня вот старуха да две снохи с внучатами. Не знаю, живы ли.

— Теперь-то точно живы будут, отец, — стараясь совладать с прыгающими голосом и губами, отозвалась жена. — Счастье-то какое! Хрен во всё рыло Гитлеру, а не колыбель трёх революций! Умылись, падлы, невской водицей!

— Дело говоришь, дело! — ухмыльнулся дед. — Всю дорогу так и было. Я фильму глядел, до войны ещё. Тама Николай Черкасов снимался. Про седые времена фильма была, но тогда тоже фашисты ломились к нам, а тогдашний маршал наш так им и сказал сурово: «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет!».

— Точно! Он их тогда в Ладоге всех, паскуд, перетопил! — подключился его сосед, крепкий мужик с бледным костистым лицом. Без обеих рук.

— В Чудском озере, лапоть. В школу не ходил, поди? — плохо слышно прозвучало из-под бинтов, покрывавших голову сидевшего рядом третьего.

— Да какая разница, браток, — с интонацией из старого кино, которого точно видеть не могла, проговорила Оксана. — В Чудском ли, в Ладожском. Главное, что мразоту эту мы топили, топим и будем топить!

— Молодцом, дочка, молодцом! — похвалил её искренне одноногий. — А ты, никак, из новеньких? Санитарить будешь? В каком отделении-то?

— А куда пошлют, отец, там и буду, — улыбнулась ему светло и искренне жена. И я сам.

— И то дело, — закивал он. — Тут-то, положим, с персоналом получше шибко. Вот я помню…

Но чего именно он вспомнил, узнать нам не удалось, потому что как раз в это время Царёв только что не за рукав притащил седого мужчину в халате.

— Вот они, Александр Васильевич, Николины, оба-два, — указал он на нас.

— Рад знакомству, коллеги, — хрипловатым прокуренным баском сказал седой. — Крылов, Александр Васильевич, военврач первого ранга.

Мы доложились, представившись по форме. На шинели у Оксаны лежал платок, который всучил ей водитель полуторки при посадке, я стоял чуть поодаль, поэтому моих петлиц тоже видно особо не было. Услышав наши с ней звания, недавние собеседники, старик, безрукий и тот, с перемотанной головой, враз куда-то засобирались. Смотреть за тем, как сложилась из трёх человек конструкция из пяти ног и четырёх рук, было трудно. Но мы видели и не такое.

— А как с протезированием в госпитале, Александр Васильевич? — провожая взглядом одну, прыгавшую посередине, ногу, спросил я.

— Думаю, с вашим прибытием станет получше, — глядя туда же, ответил он. — Мы получаем корреспонденцию и инструкции из ГВСУ, но до дела пока не дошло. Задач много.

— Со мной прибыли мастера, запустившие в Тамбове протезный цех. Думаю, им по силам повторить опыт, — улыбнулся я.

— Это очень хорошо, коллега, — вернул улыбку он. — Про вас легенды уже ходят. Теперь посмотрим, не врёт ли молва.

— Обязательно посмотрим, — кивнул я. — Когда приступать к работе?

— А вы где разместились? Говорят, в Гранд-Отеле? — чуть прищурился он.

— Врут! — не выдержала Оксана. — Там от шпионов плюнуть негде, мать-то их, я извиняюсь. А ещё, говорят, иных нравов дамы водятся там. Мы с доктором Николиным на правах молодожёнов на это пойтить никак не могём!

То, как она ловко превращалась вот в эту бой-бабу, меня всегда поражало. Но и нравилось тоже.

— Мы неприхотливы в быту, — в который раз повторил я, улыбнувшись, глядя на то, с каким скорбным лицом подтвердила это кивками жена. — На первое время любая каморка под лестницей подойдёт, кладовка или комнатёнка свободная. Главное, чтоб при госпитале. Думаю, через некоторое время товарищи из обкома или коллеги товарища Царёва этот вопрос утрясут. А пока это некоторое время длится, я не могу себе позволить проживать вдали от места службы.

— Каморку? Кладовку? — явно удивился Крылов. Видимо, ходившие по Самаре легенды обо мне говорили что-то иное.

— Ну да, — опять не утерпела жена. — В Тамбове вон чудесный апарта́мент был у нас: аж четыре шага в длину! Почти. А руки раскинуть можно было, только если наискосок встанешь. И окно даже было! В другом конце коридора, правда, но было!

Я не смог сдержать улыбки, а у военврача первого ранга поползли вверх брови.

— Действительно, м-м-м… довольно неприхотливо, — недоверчиво посмотрел он на меня.

— Мы приучены к спартанским условиям. И в питании непритязательны, не станем требовать ни бламанже, ни киселя, — заверил я нового начальника. — Но если на пищеблоке станет трудится наша товарищ Плетнёва, то, убеждён, весь госпиталь только выиграет. В том числе в живом весе.

— На пищеблоке? — Крылов, кажется, даже растерялся немного. Судя по всему, установочную беседу со столичным гостем он представлял себе как-то иначе.

— Как говорил ваш героический тёзка, Суворов, Александр Васильевич, дорогой: «Боевой дух и каша — сила наша!», —раздалось рядом, громко, уверенно, бескомпромиссно даже, я бы сказал. И на лице военврача первого ранга отразилось что-то, очень похожее на изумление. Ну да, эта могла вызывать сложные чувства. — Техник-интендант второго ранга Плетнёва Зинаида! Можно Зина.

Последняя фраза была сказана с некоторой долей кокетства. Которой вряд ли ожидаешь от памятников работы товарищей Веры Мухиной или Владислава Микоши. Наш боевой табор-медпункт, в особенности его дамская часть, оставались в своём репертуаре, к которому наши давно привыкли и не обращали внимания. На новых же людей, с подружками Оксей и Зинушей не знакомых, это производило впечатление неизгладимое. Отразившееся сейчас в полной мере на вытянувшемся лице главврача.

— Эм-м-м… Уверен, товарищ Плетнёва, мы этот вопрос обязательно разрешим, — без заявленной уверенности ответил он, глядя на Зинаиду Ивановну снизу вверх.

— Служу Советскому Союзу! — гаркнула, по-другому не сказать, она, делая строевой шаг назад.

Не один я, выходит, знал, что этой фразой можно было спасти самую неловкую ситуацию.

— Не скрою, Иван Николаевич, ваша переброска была для меня неожиданностью.

Мы сидели в кабинете Крылова, очень похожем на тот, что был у Покровского. Портрет товарища Сталина, хоть и висел на другой стене, вообще был точно таким же, как и чёрный телефон на столе. Правда, тут аппаратов было аж три.

— Можно просто Иван, — попросил я. — Для нас, Александр Васильевич, откровенно говоря, тоже. Семь часов назад я про Куйбышев знал только то, что он расположен в междуречье Волги и Самары. Ну, и ещё песню Лидии Руслановой, «Ах, Самара-городок».

— Надо полагать, за семь часов удалось выяснить больше конкретики? — улыбнулся он.

— Значительно, — а я вот наоборот нахмурился. — Передо мной стоит задача… три, точнее, задачи, и одна другой труднее. Я был бы несказанно вам признателен за помощь, введение в курс, так сказать.

— Введу, чего ж не ввести-то? С чего начнём? — он явно чувствовал некоторую неловкость, советуясь с подчинённым.

Я неловкости не чувствовал. Я в ней жил. Она постоянно окружала меня, с самого августа, так что, видимо, привык как-то.

— Нужно найти два здания, лучше бы в шаговой доступности, под протезную мастерскую и фармацевтическую лабораторию. Здесь соображения по всему необходимому на первое время, — я протянул ему листы, подготовленные мастерами и Зайцевым за время полёта.

Крылов принял и углубился в чтение, время от времени поглядывая на меня из-под седых бровей взглядом, в котором становилось всё больше удивления.

— Одна-а-ако… И когда всё это нужно? — потянулся он за папиросами, предлагая пачку и мне.

— Позавчера, Александр Васильевич, — покачав головой на предложение, ответил я.

— То есть даже не вчера? — поднял он левую бровь.

— Верно, к сожалению. У меня, как это не банально, наверное, прозвучит, план и указания из Москвы.

— Не банально. Увы, не банально… — почесал он щёку. — Тут, в Куйбышеве, эта фраза с некоторых пор звучит скорее угрожающе.

— Вот этого вовсе не хотелось бы, — вздохнул я. — Угрожать, ругаться и скандалить вообще не хотелось бы. Просто потому что некогда. И контрпродуктивно.

— Это верно, Ваня, это верно… Жаль, не все понимают. Понаедет корифеев, авторитетов и бонз, усядутся за стол — и давай орать да петлицами мериться, — словно отзеркалил он мой вздох.

— А дело стоит?

— Дело стоит. Люди садятся, — чуть сузил он глаза.

— Это тоже контрпродуктивно, — уверенно сказал я. — И тем более некогда. Искать новых, взамен посаженных, долго. И не факт, что новые тут, на земле, сориентируются быстрее старых.

— Отрадно, что ты это понимаешь, — кивнул он. — Даже странно немного для твоих лет.

— Война быстро учит, Александр Васильевич, — не удивил я.

— Это точно. Так! — он прихлопнул ладонями по столешнице. — Раз уж сразу взяли хороший темп, то не станем снижать. Запрягать долго, как ты правильно говоришь, некогда. И контрпродуктивно, опять же прав ты.

Военврач первого ранга поднял трубку ближнего аппарата и сообщил туда деловым тоном:

— Антонина Ивановна, начмеда и завхоза. И товарища Царёва. Ваня, из твоих кто нужен? — прикрыл он ладонью микрофон в нижней части.

— Товарищи Ненашев, Зайцев и Боков. Если успеем обсудить момент с проживанием — ещё Чарный, — тут же отозвался я.

— Из вновь прибывших пригласите Чарного, Бокова, Зайцева и Ненашева, — сверяясь с только что сделанными в блокноте карандашными пометками, велел он. — Думаю, до обхода с первоочередными делами управимся.

Я даже руки потёр довольно. Долго запрягать Крылов явно не собирался, и это очень радовало.