Глава 20 · С места в карьер
— Да где ж далеко-то⁉ — негодовал военврач первого ранга. — Два километра всего! Машины быстро довозят.
— Ну вы же сами понимаете, Александр Васильевич, что тяжёлых лишний раз трогать нельзя, — убеждал я. — Ни им самим шевелиться, ни их кантовать.
— Ты так говоришь, будто у тебя что-то личное с этим связано, Вань, — попробовал воззвать к разуму Крылов. — А личное нельзя ставить вперёд общественного!
Угадал Александр Васильевич. Как по лицу понял, хотя оно у меня вряд ли стало более хмурым. Некуда было дальше хмуриться. Потому что перед глазами стояли те буки, под которыми закопали Армена Геворковича Атоянца, 1893 года рождения, бойца Рабоче-Крестьянской Красной Армии. И запись об этом сделал я, исполнявший тогда обязанности замначальника медсанбата, по требованию майора Зинченко. У красноармейца Атоянца тогда от резкого движения и чрезмерного напряжения сдвинулся осколок под сердцем, а вслед за инфарктом пришёл и инсульт. А ещё через какое-то время мы вышли к обгоревшим остаткам того и останкам тех, кто ушёл раньше нас из Шульговки, попав под бомбёжку. Загорский, Горбатюк, Пал Палыч Сироткин… Да, с потерей раненых у меня было связано что-то личное. Много личного.
— Я, Александр Васильевич, стараюсь минимизировать санитарные потери. Базируясь исключительно на реальном опыте, — судя по тому, как он прищурился, грубовато у меня вышло.
— Ну не по воздуху же им летать⁈ — вспылил главврач.
Мы уже полчаса совещались, и к тому, чтоб начать орать друг на друга ещё ни разу так близко не приближались.
— Именно что по воздуху! — влез Степаныч. — Вот, глянь-ка.
На правах старшего в артели, и просто старшего по возрасту, он никому, кроме чекистов и партийных деятелей выше второго секретаря, не «выкал». Узловатые пальцы в шрамах и пятнах расправили на столе лист вида довольно прискорбного, вытянутый плотником из-за пазухи, и подвинули в сторону Крылова. Тот всмотрелся в чертёж.
— Как это? — поднял недоверчиво удивлённые глаза начальник госпиталя.
— Так это! — буркнул Ненашев. — Тута вон троса́, тут — блоки и фермы опорные. По ним на карабинах. Силами одного санитара. А ежели вблизи столы вот эдак расставить, то она самая и выходит!
— Кто? — не понял старого плотника старый военврач первого ранга.
— Она, кто! Николина карусель по пироговским рядам. Ну, у нас промеж собой так звали, в учебниках-то, поди, по-умному как-то напишут, — поскрёб в бороде Кондратий Степанович. — Но принцип работы с умных слов не поменяется: подхватили прям с теплушки, подцепили — и вперёд.
— Вы видели, как это работает? — удивился Александр Васильевич.
— Мы не видели, мы в ней работали последний месяц, если не больше, — буркнул я, а Боков, покосившись на меня неодобрительно, кивнул, подтверждая мои слова. — Три эшелона с фронта. Из одной тысячи пятисот семнадцати выжило тысяча пятьсот девять. Чуть меньше суток заняли сортировка и обработка.
— Не может быть! — на вдохе, кажется, проговорил Крылов и закашлялся.
— Зря сказали, товарищ военврач первого ранга, — невозмутимо заметил Иван Андреевич. — Он, когда не знает, что что-то невозможно — лучше справляется. И быстрее.
Старики и Коля улыбнулись одновременно. Это была уже одна из семейных шуток «четырёхсотого».
— Он так ранбольному кусок вены на повреждённую артерию вшил, сантиметров семь. Ассистировали супруги Войлошниковы, Ольга, кажется, статью в «Вестник хирургии» отправила. Наверное, тоже завернули.
— Тоже? — непонимающе посмотрел на него начальник госпиталя.
— Ну, я точно знаю про три типа резекций и про «зеркальные камеры». Резекции научный совет отклонил за неубедительностью статистики, а про камеры — за антинаучность, кажется.
Боков говорил сухо, с явным неудовольствием. Поморщился и Коля. Я только плечами пожал. Когда Покровский читал ответ из редакции, матом ругался даже он, культурнейший и образованнейший человек. «Да как же это, Вань⁈ Как можно не верить тому, что работает⁈» — поражался он тогда. А я отвечал точно так же равнодушно, потому что только что разогнулся от стола с очередной плановой операцией: «Да кто ж их знает, Николай Сергеевич? Ну, не верят, так пусть не верят. Главное, чтоб не мешали. Может, и разберутся потом. Я вот в школе физику не понимал, и сейчас тоже не особо. С электричеством у меня хуже всего: вот не возьму в толк я, как оно работает: невидимое же, а лампочки горят. Током раз пять било — а всё равно ни в какую. Может, надо, чтобы и этих, в редакции, трахнуло пару раз». Покровский согласился тоже не особо цензурно, и ещё минут пять ругался по инерции на доцентов с кандидатами, не обращая внимания на то, что молодой хирург, сидевший по левую руку от него, замер, уставившись в стол перед собой так, будто увидел там что-то очень важное. А я тогда вспоминал и почти вспомнил систему работы дефибриллятора.
— Электрик!
— Что — электрик? — повернулись ко мне сразу все.
— Электрик нам тоже нужен, — пояснил я. Вспомнив наконец-то про двухфазный импульс по Гурвичу, позволявший снизить напряжение вдвое.
— Нет, это решительно чёрт знает что, — потёр лицо ладонями Крылов.
— Ага, ага, — закивали согласно Ненашев, Зайцев и даже Боков. — В Тамбове все так говорили, и из НКВД товарищи, и из обкома. А Николай Сергеевич, начальник госпиталя, тот вообще ежедневно повторял!
По лицам Чарного и Царёва их отношение к сказанному не определил бы, наверное, даже сам Березин. От мыслей об Андрее Ильиче я вздохнул. Чего бы он там обо мне ни думал, кем бы ни считал, помощь товарища Деда недооценить было невозможно. Но от этих раздумий оторвал телефонный звонок, такой же резкий и ударивший прямо по нервам.
— Крылов у аппарата! — сообщил, выпрямив предварительно и без того прямую спину военврач первого ранга. Сняв трубку с дальнего от него телефона и подхватив тут же карандаш.
— Вас понял, передам. Добро, отбой.
Трубка легла на рычаги как-то деликатно, бережно даже.
— Нет, это… тьфу ты, я, кажется, это уже говорил, — прикрыл глаза он. — Ваня, за тобой машина из обкома пришла, говорят — срочно. Владимир Дмитриевич… приглашает.
Последнее слово прозвучало так, словно Никитин до меня не приглашал ни единого человека, исключительно вызывал или требовал.
— Коль, останься. Оксане поможешь тут? — уточнил я зачем-то у уже и так кивнувшего санитарного казака.
— Ясное дело, — подтвердил он.
— Саш, проводишь? — повернулся я, поднимаясь, к встававшему Царёву. Тоже явно риторически. — А то я не знаю пока, где тут у вас что.
— Провожу. Сдаётся мне, мы сами тут скоро не будем знать, где тут у нас что, — хмыкнул он, кивая Крылову. — Надо же, двух часов не прошло, как прилетели, а в Куйбышеве начались уже вполне Тамбовские Николины чудеса.
Коля фыркнул, притворившись, что кашлянул. Старики разулыбались, переглянувшись. Александр Васильевич глубоко вздохнул.
До здания на улице Фрунзе, дом 167, которое Царёв почему-то называл, удивляя меня, «Белым домом», домчали минут за пять. Вместо первоначально обещанного ЗИС-101 оказалась привычная уже Эмка, куда я нырнул, как будто сроду никогда не ходил пешком, а перемещался исключительно автотранспортом. Саша только головой качнул, гладя на это, будто говоря: «эва как у них там, в Тамбове!».
На крыльце стучал ногу об ногу давешний малый Бывалый или бывалый малый, Моргунов.
— Товарищи, не задерживаем, не задерживаем! У Владимира Дмитриевича «окно» всего десять минут, еле втиснул! — засуетился он, едва завидев нас.
Мы переглянулись с Царёвым и перешли на бег, взлетев на ступеньки разом, он открыл мне высокую и явно тяжёлую дверь, как обычную филёнку. Силён, бродяга. Хотя, у этих слабые не задерживаются. И не выживают.
— Пропуск! — рявкнул из-за стойки некто с красной мордой и в чине капитана.
— Эти со мной! — непререкаемо заявил Моргунов, проскакивая как-то неуловимо между нами и мордатым. Далеко пойдёт, наверное — вон как, без мыла…
Капитан тут же утратил к нам весь интерес и всю пролетарскую бдительность, садясь в удобное, кстати, кресло. Во взгляде Саши, кажется, проскользнули сразу и неудовольствие и какая-то, так скажем, некоторая предвзятость к охраннику.
— Товарищ Николин, на вопросы отвечать кратко и сугубо по существу. В глаза смотреть прямо. Для себя лично ничего не просить — не терпит. И не курите при нём, — одышливо сыпал инструктажем пухлый. Серое пальто и шапку он сбросил внизу, оставшись во френче и галифе. Причёску имел «под Котовского», то есть был лысый, как коленка, и уши, под цигейковым «шлемом» смотревшиеся ещё куда ни шло, торчали у товарища диаметрально.
Я молча кивнул, потому что не курил и просить для себя привычки сроду не имел. Царёв чуть поморщился, словно осуждая неподготовленность в вопросах работы с фигурантом. Он-то мне закурить и не предлагал, знал, наверное. Хотя скорее наверняка.
В приёмной, большой и не просто светлой, а аж яркой какой-то, нас встретила дама с рыжими кудрями явно искусственного происхождения, в огромных и заметно сильных роговых очках, и с орденом Ленина на груди. Ей было к пятидесяти, наверное — в этом времени, где ещё долго было до пластики, гиалуронки и прочей платной победы над возрастом и здравым смыслом, женщины выглядели даже старше своих лет.
— Секунду, товарищи, — она в два слова остановила нашу троицу, будто предъявив тревожную красную книжечку с восемью буквами «НКВД СССР». Или синюю, ещё тревожнее — такие были у сотрудников Особых отделов. Да, есть женщины в русских селениях…
— Прибыл, — коротко сообщила дама в трубку, не сводя с нас своих роговых окуляров. — Слушаюсь. Прошу, товарищи. Десять минут, Толя.
Смотрела она в это время, положив трубку, уже в бумаги на столе. Трезво рассудив, что среди Вани и Саши Толь не было, я решил, что Анатолием звали Моргунова. Думая об этом, проходя за ним, спешно протеревшим лысину огромным синим платком, сквозь двери тамбура в кабинет главного человека Куйбышевской области.
Мужчина за столом, под портретами Ленина и Сталина, смотрел на нас, входивших к нему совершенно по-разному, одинаково.
Моргунов, не то вкатившийся, не то втёкший в двери, отскочил левее, чуть склонился и правой рукой повёл не то как швейцар, не то как конферансье, дескать: вот, спешите видеть, они-с! Царёв, вошедший почти строевым шагом, отступил правее, занимая место у стены, как один из атлантов в Эрмитаже. Я, отметив эти странные и такие разные варианты входа в самое сердце коммунистической партии, прошёл по центру и остановился, глядя на хозяина. А это был именно хозяин.
Он сидел в кресле, уперев локти в массивный стол, крытый зелёным сукном, и смотрел на меня, скользнув взглядом по Моргунову, и лишь чуть дольше задержавшись на чекисте. Крупный нос, тонкие губы, тщательно выбрит, несмотря на явную нехватку времени. О том, что времени ему давно и постоянно не хватало, говорили стопки бумаг на столе, чуть подрагивающая в руке авторучка, но главное — отёкшие веки и фиолетовые аж круги под ними. Товарищ, исполнявший пока обязанности, исполнял их на совесть и требовал того же от любого, кто попадал к нему в подчинение. Это нас с ним, наверное, роднило.
— Товарищ Царёв! — странно поздоровался исполняющий обязанности.
— Отряд встречен на аэродроме в установленное время, прибыл ожидаемым бортом, с верным опознаванием, — начал старлей, не глядя ни на меня, ни на едва не приплясывавшего в каком-то полуприседе Моргунова. — Список пассажиров соответствует тому, что радировали из Тамбова. Визуально и по приметам личности товарищей Николиных и прочих подтверждены.
— Толя, по заселению, — перевёл усталый, но цепкий взгляд Никитин.
— Товарищ Николин от проживания в «Гранд отеле» категорически отказался! — с сожалением и явным неодобрением на лице вломил меня полу-«Бывалый».
— В связи с чем? — дошла очередь пристального взора партии и до меня.
— Здравствуйте, Владимир Дмитриевич, — начал я по-своему. Но ответа ждать не стал, заметив, как начало́ кривиться его лицо. Времени не было ни лишнего, ни свободного — никакого. И ни у кого. — Для меня и бригады врачей, прибывших со мной, проживание вблизи от места службы критично. Тратить полчаса или даже десять лишних минут на дорогу недопустимо. Мы, советские медицинские работники, на посту всегда, и днём и ночью, как бы ни пафосно это прозвучало. И от того, насколько мы далеко, на фронте ли, в тылу ли, напрямую зависят жизни людей.
Никитин отложил авторучку, сощурив глаза, и без того не сильно широкие, ещё сильнее. Вряд ли этот человек пытался меня запугать. Но совершенно точно было то, что он, отвечавший лично за эвакуацию из Воронежа нескольких военных и гражданских заводов, и успевший провести её в невероятные сроки, имел определённое представление о людях и разбираться в них умел. Или умел заставлять.
— Что нужно для того, чтоб приступить к работе и начать давать результаты? — да, на лишние вопросы размениваться он тоже не станет, это видно.
— Два здания или помещения в шаговой доступности от «Окружного», одно — вблизи железнодорожных путей, на расстоянии до семидесяти метров. В этом случае протезный и фармацевтический цеха приступят к работе в течение шести часов с момента получения площадей, — стараясь не спешить, начал я.
— Обещаешь? — твёрдо и едва ли не зло спросил он.
— Нет, — ответил я тут же, отчего Моргунов едва не отпрыгнул дальше, и даже со стороны Царёва донёсся какой-то странный звук, похожий, как если человек со сломанной когда-то и криво сросшейся носовой перегородкой резко втягивает воздух. — Обещают и даже торжественно клянутся тогда, когда в достижении результата есть сомнения, обоснованные или нет. Я не обещаю, Владимир Дмитриевич. Я гарантирую.
У Никитина, кажется, чуть дрогнула щека. У меня, в силу опыта двух жизней, явно было больше шансов угадать мимику лучше, чем у Вани Николина, но этого сильного, хоть и смертельно замотанного человека я видел впервые в жизни, и рисковать с прогнозами не стал.
— С вокзалом что? — тем же тоном спросил он.
— До госпиталя от ближайшей станции два с лишним километра. Каждая погрузка-разгрузка тяжелых раненых может стать для них последней. Я понимаю, что здесь не Тамбов, и с фронта через три-пять часов после ранения никого не привезут, потому что до фронтов значительно дальше. Но рисковать теми, кто добрался в коме, без сознания, в бреду и горячке до спасительного Куйбышева, я не хочу и не имею права. Поэтому здесь будет система воздушной транспортировки, обеспечивающая бережную выгрузку ранбольных, практически исключающая тряску.
Нет, правильно я не стал пытаться читать его эмоции. Этот человек явно не просто так занимал высокие партийные посты в Орловской, Курской, Воронежской областях, а теперь и здесь. Скрывать, не показывать то, о чём думал, он умел отлично.
— Зачем? Кроме того, что это поможет сберечь двух-трёх прибывших уже при смерти, — ни тон, ни выражение лица не поменялись. Рационально, очень рационально было сказано. Почти не по-человечески. Но понять можно было и его: тут заводы и фабрики стоят на путях, приступают к выпуску продукции не имея крыш и стен, в чистом, почитай, поле — и вдруг какому-то наглому пареньку нужно здание у самой железной дороги!
— Один-два с каждого эшелона — это минус одно-два отделения Красной Армии в сутки, — чувствуя, что говорю его же тоном, ответил я. — За две недели это целая рота санитарных потерь. Которых можно и нужно было бы избежать.
Взгляды слева и справа, нацеленные прямо на меня, я ощущал просто физически. И если со стороны лысого это чувствовалось странно-липким и влажным прикосновением, будто протёрли не самой чистой тряпкой, которой до этого убирали со столов, то справа к щеке будто лезвие прижалось. Но по сравнению со взглядом, что сверлил мне лобную кость, они были не тяжелее, чем тень летнего облачка. Этот, встречный, был похож на пристальный взгляд чёрных провалов двух пулемётных стволов. Из которых не следовало ждать ничего хорошего.
— И это гарантируешь? — голос, до этой поры чуть сипловатый баритон, теперь скрипел, как неживой, как блоки и тали той самой Тамбовской Николиной карусели. В эффективности которой у меня сомнений не было.
— При тех исходных, что были раньше — да, — кивнул я.
— Чётче, — скрип стал ещё глуше, ещё опаснее.
— Здание не дальше семидесяти метров от путей. Штат хирургов и среднего медперсонала. Централизованное снабжение.
— И?.. — он явно ждал ещё чего-то.
— Это всё.
Часы, большие, с шестиугольным циферблатом, тикали оглушительно. Справа сопел носом чекист, слева как-то астматически присвистывал на выдохе партиец.
— И в области будут показатели, как в Тамбове? — Никитин чуть склонил голову к правому плечу.
— Нет. Но у «триста пятьдесят восьмого» эвакуационного Куйбышева показатели будут, как у тамбовского «четырёхсотого», — ответил я.
— Ловко говоришь. Здания будут завтра к восьми утра. Через семь дней жду цифры. Это всё? — он покосился на часы. Мне было видно, что до финала нашей аудиенции оставалось полторы минуты.
— Если есть возможность — в кураторы кого-то из ваших подчинённых, Владимир Дмитриевич, с полномочиями. Чтобы по мелким задачам не занимать вашего времени. И для общего партийного руководства, — не моргнув добавил я, не обращая внимания на то, как резво развернулся Моргунов, всем лицом показывая нам с Сашей, что пора освобождать кабинет.
Правый глаз первого человека целой области, руководителя «запасной столицы», стал чуть у́же левого. Он явно был куда опытнее и меня, и остальных здесь. И понимал прекрасно, что если я стану ошибаться или зарываться, его человек увидит это быстро. А если я вдруг не наврал — то те результаты, о которых мы сейчас говорили, будут достигнуты не просто каким-то залётным молодым врачом из Тамбова, а под чутким партийным руководством. Здешним, Куйбышевским.
Товарищ Никитин поднял трубку ближайшего аппарата, не сводя с меня глаз, и сказал в неё:
— За «Окружным» закрепить Игнатова. Через неделю Николина ко мне, во второй половине дня, на двадцать минут.
Он положил трубку, беря в правую руку авторучку, а левой пододвигая ближе лист со столбцами каких-то цифр.
— Семь дней, Иван. Здания будут завтра. С Игнатовым будешь на связи днём и ночью, он сотрудник опытный, ответственный. Если по показателям не сойдёмся через неделю — училище твоё и эти всякие цеха́ ваши делать станут другие. Которые не гарантируют. Время такое: говорить все могут, а нужно не говорить, а работать, много и усердно работать. Болтуны уезжают на карьер. Свободны.
Моргунова выдуло за дверь, кажется, даже за закрытую. Царёв хмуро придерживал створку, глядя на меня без радости.
— Служу Советскому Союзу! — кивнул я, в очередной раз повторив самую главную фразу, мантру, молитву этого времени.
Понимая как никогда ясно и её истинное значение, и то, что на ошибку права не имел.