Глава 21 · Бой продолжается

— Обождите на диванчике, товарищи, — вроде бы мягко, но как-то так, что не возникало ни мысли об отказе, попросила дама в приёмной, чуть довернув на нас свои роговые перископы, как башенные орудия.

— Конечно-конечно, Степанида Карповна, — зачастил Моргунов, и только что под руки нас не подхватил, направляя к указанному топчанчику с вытертой кожей. Вытертой задницами сотен и тысяч, наверное, ожидавших приглашения в важный кабинет.

— А ты ступай, Толя, ступай, — продолжила тем же тоном товарищ с орденом Ленина на груди. — Задачи-то, верно, есть ещё?

— Масса, масса! — едва не подскочил Толя и исчез из приёмной быстрее, чем я успел удивиться прочно забытым в моём времени формулировкам. Которые тут были в полном ходу, как видно.

— Чаю, товарищи? — на удивление мило и как-то даже уютно спросила дама, едва за выхватившим синий платок Моргуновым закрылась дверь. Бывалый малый остервенело тёр мокрые насквозь шею и затылок.

— Спасибо, Степанида Карповна, не откажемся, — вежливо ответил я, обратив внимание на то, как снова с шумом втянул в себя воздух Царёв. Наверное, не стоило тут чаи гонять — женщину эту с орденом все явно опасаются, а самого Никитина, который вместо «здрасьте» грозит каким-то карьером, и вовсе боятся, как огня.

— Петрова моя фамилия, — как-то весомо произнесла она, поднимаясь.

Росту в ней было, может, чуть выше, чем в Оксане, но в фигуре, сухощавой и даже можно сказать субтильной, чувствовалось то, что в прежние времена называли внутренним стержнем. В эти самые времена, ну да.

— Экий ты шустрый, Иван Николаевич, — покосилась она на меня от столика, на котором стояли стаканы в подстаканниках, медный чайник на плитке, вазочка с конфетами и тарелка с сушками. На гвоздике, вбитом, кажется, прямо в резную дубовую стенную панель, висел кипятильник.

— Можно просто Иван, — привычно отозвался я.

— А меня можно просто товарищ Петрова, — спокойно разливая чай, продолжила она. — Или Степанида Карповна.

Старая школа. «Забыл, мальчик, про дистанцию и субординацию? А вот и они!».

Из-под того столика, на котором стояло всё её «банкетное хозяйство», женщина привычным скупым движением ноги выкатила другой, маленький, на колёсиках, и водрузила на него три стакана, заварочный чайничек в синих цветах и маленькую розеточку с колотым сахаром. Глянула с сомнением на вазочку, но решила, видимо, что мы с Сашей не того масштаба посетители, чтоб тратить на нас «Мишку косолапого», «Белочку» или «Красный мак», и её на столик ставить не стала. Чай с сахаром подъехал к нам без конфет, а товарищ Петрова заняла привычное место за своим секретарским столом, углубившись в бумаги.

Я не успел подумать о том, почему стаканов в мельхиоровых подстаканниках с гербом СССР было три, а нас с Царёвым на топчанчике только двое, как открылась почти беззвучно дверь, и в приёмную вошёл третий.

Судя по тому, что Саша вскочил по стойке «смирно», он про вошедшего что-то знал. И наверняка что-то важное, такое, что заставило старшего лейтенанта госбезопасности отдёрнуть руку от розеточки с неровными белыми глыбками сахара. Я на всякий случай тоже встал.

— Здравствуй, Стеша, — сказал мужчина одних примерно лет с товарищем Петровой, кивнув ей вполне вежливо, если не по-дружески. На нас с Сашей пока не глядя.

— Здравствуй, Вася, — она улыбнулась. Она! Дама с орденом Ленина, в очках и странном рыжем парике или шиньоне! — Знакомься: товарищи Царёв и Николин.

После краткого представления неизвестный пока Вася перевёл взгляд на нас, так и стоявших над чаем. Глаза его, серо-стальные, явно работали не хуже рентгена, и хотелось почему-то поёжиться или прикрыть причинно-следственные места ладошками, чувствуя себя под этим сканером голым. Твёрдый подбородок, жёсткие скулы и такие же тонкие, как у товарища Никитина, губы говорили о том, что это человек непростой, опытный, ответственный. И я, кажется, понял, кто заглянул к нам на чаёк.

— С Сашей знакомы, — он протянул, подходя ближе, ладонь Царёву. — Про товарища Николина много слышал, рад знакомству. Игнатов Василий Петрович. Секретарь.

Вот так, ни больше, ни меньше. Секретарь. А второй ли, первый, ответственный, горкома, парткома, месткома — сам догадывайся.

— Взаимно, Василий Петрович, — пожал протянутую в свою очередь ко мне руку и я. Она была сухой и неожиданно тёплой, хоть и жёсткой, как полено. — Военврач второго ранга Иван Николин. Командирован с бригадой врачей и технических специалистов из Тамбова для… обмена опытом.

Почему-то эта формулировка показалась наиболее лаконичной. В тех бумагах, что передал перед вылетом Березин, она, наверное, неспроста встречалась аж трижды.

— Это хорошо, — нейтрально проговорил Игнатов, отпуская мою ладонь. — Опыта нам тут как раз и не достаёт. Задора пролетарского.

— За задор у нас в отряде другие люди отвечают, — улыбнулся я, вспоминая вечные перелайки Зины и Оксаны. — Я больше шить да резать.

— А вот шить мастеров хватает и своих, — непонятно буркнул он, обернувшись на Степаниду Карповну. Которая не менее непонятно вздохнула протяжно. — Но это мы разъясним. Чайку?

Мы с Царёвым чуть подвинулись, уступая ему место в центре. Топчанчик был рассчитан, наверное, на пятерых, поэтому уселись не впритык. Игнатов поднял стакан, втянув носом пар над ним.

— Я так понимаю, нужна поддержка партии? — отпив беззвучно, начал он.

— И чуткое руководство, — кивнул я. — Есть ряд, так скажем, нововведений, изобретений, обкатанных в Тамбове. Их можно и нужно в сжатые сроки запустить здесь. Результат: снижение показателей летальности в нашем и, вероятнее всего, других госпиталях города и, возможно, области.

— Масштабы представляешь? — повернулся ко мне он, и снова под этим взглядом захотелось укрыться свинцовым передничком.

— С трудом, — честно признался я. — Примерные дали во вводных, что читал, пока летели. Но там, думаю, плюс-минус два-три лаптя. Конкретика будет нужна позднее, мои сами наберут её у местных. Есть план по началу работ, там одобрили. Теперь надо посмотреть, как он с бумаги на овраги ляжет.

При слове «там» я качнул головой назад, в сторону гипотетического Тамбова.

— Гляди-ка, Стеш, какой врач подкованный пошёл, — приподнял левую бровь Василий Петрович. — Толстого цитирует. Да к месту ещё. Удивил, Иван Николаевич.

— Можно просто Иван, — привычно брякнул я.

— «Просто» и «доктор Николин» — это понятия разных горизонтов, — задумчиво проговорил он, отпив ещё чаю.

По тому, как замерла над розеткой с сахаром ладонь Царёва, было понятно, что он очень внимательно слушал и анализировал каждое слово этого «секретаря». Мне было проще — данных для анализа пока особо и не было, кроме того, что удалось уяснить: этот опытный и ответственный сотрудник явно не простой. И его назначили мне куратором. Явно спутав какие-то карты лысому малому Бывалому.

— Кратко по делу, Вань. Ничего, что я так, по-свойски? — уточнил он. Явно риторически.

— Ничего, Василий Петрович, так как раз быстрее и проще. А нам очень нужно, чтоб хоть где-то было быстро и просто. Мне, по крайней мере, точно нужно, — добавил я. — Владимир Дмитриевич обещал выделить три здания, два — в шаговой доступности от госпиталя, одно — на территории станции. У меня есть требования… пожелания по всему необходимому, от материалов и оборудования, до личного состава.

Поменять «требования» на более нейтральные «пожелания» заставил очередной острый взгляд стальных глаз.

— Насколько конкретные… пожелания? — отметил смену термина он.

— Зная тех, кто их готовил — до гвоздя и до грамма, — уверенно кивнул я.

— Это неплохо, неплохо, — отпил он ещё глоток. — А то, знаешь, как бывает? Прилетают консультанты и специалисты, выкатывают требования, а там список на восемь листов, от лаковых штиблет до машин с персональным водителем. Жилплощадь, дрова, керосин, мыло…

— В этом плане нам попроще, — позволил себе улыбку я. — Тамбовские товарищи из обкома не голым и бо́сыми отправили. А жить пока при госпитале будем. Уверен, товарищ Крылов уже распорядился, чтоб нам там отгородили по углу.

— По углу? — он, кажется, даже удивился. Хотя по этому лицу читать было примерно так же сложно, как по березинскому.

— Ну да. У нас первая встреча с товарищем Моргуновым чуток не задалась в этой связи, — я кивнул. — Он нам «Гранд-Отель» всё сватал, а оттуда до службы далеко. На трамвае не накатаешься.

— Не любишь трамваи? — он словно что-то хотел для себя понять, смотрел пристально, как будто целился.

— Не думал об этом, — спокойно ответил я, заметив, что Петрова, кажется, чуть улыбнулась. — А вот о том, что от того здания при станции, где мы начнём работать, можно будет, если получится, запустить линию до «Окружного», с малыми затратами — думал.

Пока Эмка везла нас сюда, пару раз переезжали трамвайные пути, вот мысль и родилась.

— Однако… — почесал щеку Игнатов. — Да ты, никак, альтруист?

— Я реалист, Василий Петрович. И хирург. Хирург в первую очередь. И для меня главное, чтобы ранбольному была оказана медицинская помощь, квалифицированно, своевременно и эффективно.

Слова учителя пришли на ум и на язык привычно, как всегда.

— Ладно. Посмотрим, — медленно, с паузой, произнёс он, отставляя стакан. — Спасибо за чай, Стеша. Я с товарищами до госпиталя, если будут искать — там найдут.

— Добро, Вася, — не поднимая, вроде бы, головы от бумаг, отозвалась товарищ Петрова. Явно видевшая и слышавшая всё отлично. И не только в этой приёмной.

— Ты про школу ничего не сказал, Ваня, — мы тряслись на заднем сиденье машины, которая ехала точно не в сторону госпиталя.

— Для набора курсантов… то есть учеников, — поправился я, ошибившись нарочно, — нужно не только помещение, но и объём работ. И вся сопутствующая инфраструктура.

Судя по его заинтересованному взгляду, этот термин был в сорок первом не самым ходовым. Но я не смутился.

— Для обучения протезированию нужен протезный цех. Для правильного применения новых лекарственных препаратов — фармацевтический. И прогнозируемый объём раненых, — пояснил я. — Просто так набрать и кормить студентов, не загружая их работой, глупо и опасно. Есть же поговорка военная: чем бы воин не был занят, лишь бы был он утомлён.

Сидевший слева Царёв фыркнул, подтверждая, что поговорка была, пусть и не в моей деликатной трактовке.

— Резонно, — улыбнулся, не глядя на меня, Игнатов. — Выходим, ребята, осмотримся.

Если оценивать обилие рельсов и шпал, и лежавших под теми рельсами, и сложенных башенками, территория явно имела самое прямое отношение к железной дороге. Чёртова уйма вагонов, стоявших или ехавших в разные стороны, первое впечатление подтверждала, как и угольная гарь и пыль, как и яркий аромат креозота от этих башенок.

— Смотри, вон то или вот это? — прямой указательный палец «секретаря» поочерёдно ткнул в два здания.

Одно было за путями, второе — перед ними. Я сперва осмотрелся, а потом поднял глаза к Солнцу.

— Молишься, что ли? — не то с удивлением, не то с угрозой спросил он.

— Я тут впервые, Василий Петрович, — не сводя прищуренных глаз с мутного пятна в пасмурном небе над Куйбышевым, ответил я. — Карту помню. Только ни компаса, ни красной стрелки «Север — там!» тут у меня нету. Госпиталь, выходит, по прямой если — вон в ту сторону?

Я ткнул большим пальцем за спину.

— В ту, верно. Мог бы и спросить, — чуть улыбнувшись подтвердил Игнатов.

— Каждый раз спрашивать «а где тут что» долго, — пожал плечами я. — Да и отвык я как-то, чтоб мне понятные вещи по сто раз объясняли. Если можно самому дотумкать — не надо пренебрегать. А то мозги расслабятся и в нужный момент подведут. А не хотелось бы.

— Это точно, — они оба, и Саша и Василий Петрович, смотрели на меня с интересом. Наверное, я как-то отличался от всех прочих «столичных гостей».

— Вот это здание удобнее. К нему с обратной стороны почти вплотную можно подтянуть ветку. Трамвайную линию, то есть. Но это лучше со специально обученными товарищами обсудить, чтоб город не парализовать.

— Парализовать? — уточнил Игнатов.

— Ну да. Даже пять эшелонов в сутки — это две с половиной тысячи человек, без сопровождающих. В идеале, если военно-санитарный поезд приходит, разгружается, отмывается, заправляется, грузится по новой и едет дальше, либо в тыл, либо на фронт. Два дополнительных потока, которые при здешней, так скажем, напряжённой ситуации, будут ощутимы.

Словно подтверждая мои слова с одного паровоза на другой начали орать мужики в форме железнодорожников, убеждая пропустить. Слова используя вполне однозначные. Отвечали им точно такими же.

— Трамвайная линия, если будет, простаивать тоже не должна, ни днём, ни ночью. Состыковать её с расписанием эшелонов можно, а вот приучить горожан к тому, что две-три улицы будут постоянно блокированы составами из трёх-пяти вагонов, значительно сложнее, — продолжал я, глядя на то, как хмурится Игнатов, слушавший родную речь, набиравшую децибелы. — Да, пару платформ, наверное, можно и нужно будет использовать, как пассажирские. В вагоны с ранеными соваться быстро перестанут.

— Почему? — уточнил Царёв.

— Так себе зрелище, — пожал плечами я. — Кровь, бинты, трубки и спицы из живых людей. Без привычки рядом не покатаешься. Кстати! Василий Петрович, нужны будут выходы на слесарей-инструментальщиков хороших, и электрик. Найдём?

— Найдём, — нейтрально ответил «секретарь». Явно довольный и моими пояснениями, и очевидной вовлечённостью в процессы, и глубиной их проработки. — Хорошо, это, значит это. Саша, я задержусь тут на полчасика, отправь машину за мной от госпиталя обратно, как доедете.

И он, развернувшись, решительно направился в сторону здания. Другого, не того, на которое я ткнул пальцем.

— Ну поехали что ли? — посмотрев ему вслед, предложил Царёв. Как-то без уверенности, будто опасаясь того, что я тут слёту помимо трамвайных путей ещё и взлётно-посадочную полосу затребую.

— Поехали, — подумалось, что это слово через двадцать лет будет кричать весь мир. Пока у него такого космического значения не было.

А ещё подумалось о том, что если блокаду Ленинграда прорвали раньше, то и в космос Гагарин мог полететь не в шестьдесят первом. Или не Гагарин. От внезапно острого понимания того, как сильно мои, лично мои действия влияли на ход истории, стало не по себе. Ведь это что же, выходит, получается? Один человек, пусть и не вполне обычный, обладающий знаниями, опережающими эпоху, мог настолько многое? Не набиваясь на приём к товарищу Сталину, не возглавляя заводы и не командуя армиями? Просто делая своё дело, дело всей жизни, на своём месте? Прав, выходит, был тот, кто говорил, что нужно делать всё, что можешь, тем, что имеешь, и прямо сейчас?

Но додумать эту, без сомнения глобальную и философскую мысль, мне привычно не дали. Знакомые крики женскими сорванными голосами, в которых были чужая боль и свои слёзы, будто сами развернули тело к путям и отвесили пинка. Я сорвался с места к серо-зелёным вагонам с такими родными и привычными красными крестами.

— Где транспорт⁈ На чём вести⁈ — надрывалась женщина в косынке. Руки которой были в крови по самые плечи.

— Да не голоси ты на меня, баба! Откуль мне-то знать⁈ — орал на неё приземистый мужичок в телогрейке и фуражке железнодорожника.

— А кто, мать твою, знать должен⁉ — едва не плакала она. — В Сызрани оставили треть, остальных не взяли, говорят, мы покойников не лечим! Мы будто лечим⁈

— Ну нету подвод, милая, нету! — уже тише отвечал ей невысокий.

— Саш, на телефон. Все машины, какие найдёшь, сюда. Тулупы, полушубки, одеяла — всё, что будет. Помёрзнут бойцы — пневмония и смерть. И узнай, кто должен был встречать этот эшелон, — на бегу крикнул я Царёву.

— Принял, — бросил он и свернул в сторону того здания, куда ушёл Игнатов.

— Земляк, найди людей, разберите вон тот штабель — на него выгрузим. Нельзя им на земле лежать, — подбегая к вагону, велел я приземистому.

— А ты кто таков, чтоб тут… — начал было он.

— Выполнять! — рявкнул я, чудом не сопроводив команду другими словами, что так и рвались наружу вместе с паром изо рта. Потому что увидел в вагоне работу. Много работы.

Женщина в форме военфельдшера пыталась одновременно поддержать сползающего с подножки бойца и что-то крикнуть внутрь вагона. Рядом с ней, сгорбившись на каком-то ящике, сидел мужчина в возрасте с петлицами военврача третьего ранга. Он держал в руке окровавленный бинт и зажим, глядя в одну точку перед собой.

— Товарищ военврач! — крикнул я, подхватывая стонавшего красноармейца, которого едва не уронила военфельдшер. — Доложить обстановку!

Он поднял на меня глаза, мутные, усталые до такой степени, что стой перед ним сам Ленин, это ничего бы не изменило. В его взгляде не было ни страха, ни отчаяния, а одна только смертельная усталость. И, кажется, боль.

— Военврач третьего ранга Соколов, — проговорил он, с трудом ворочая языком. — Идём из-под Москвы. Треть раненых выгрузили в Сызрани. Осталось пять вагонов, все тяжёлые и средней тяжести. Полторы сотни. Медикаментов почти нет, шовный кончился, перевязочного — по пальцам пересчитать. Помощь не оказана с момента отправки. Мы вторые сутки в пути.

Он говорил короткими фразами, глубоко вдыхая после каждой. И вдруг замолчал, опустив голову.

— Почему не уведомили о прибытии? — спросил я, принимая из вагона следующего, лежавшего на сырой насквозь шинели.

— Передали по телеграфу за три часа. Не дошло, или не успели, — в голосе Соколова слышался тревожный, опасный свист одышки.

«В области будет, как в Тамбове»? — вдруг вспомнились мне со злостью сказанные Никитиным фразы. «Два-три, уже прибывших при смерти». Смотрите-ка сюда, Владимир Дмитриевич: больше ста пятидесяти раненых, на морозе, без помощи, которых готовы разложить прямо в снег.

— Всем слушать меня, — повысил я голос. Который прервался, когда вес носилок с рук санитара перелёг на мои. — Сколько народу в команде?

— Четыре сестры, три фельдшера, семь санитаров, — отозвалась женщина. — Дрова кончились за Сызранью.

Про дрова я не спрашивал, но это было важно. Пару часов назад, наверное, перестали топить. Если открыть разом все вагоны…

— Выгрузка повагонно! Начиная отсюда! Остальные держать закрытыми, беречь тепло! — на голос нормального человека мой похож точно не был. И в голове снова и снова всплывали эти «два-три, уже прибывших при смерти»…

— Это что за самоуправство⁈ — глубокий бас прозвучал из-за спины обличающе, возмущённо. — Кто разрешил разбирать штабеля⁈

Я хотел развернуться и объяснить, возможно, вручную, кому-то громкому, кто и зачем, и не разрешил, а приказал, но тут из-под сбившегося бинта прямо в лицо плеснуло кровью. Я вырвал из обессилевших рук Соколова, который дёрнулся и едва не упал, зажим и бинт.

Позади кто-то по-бабьи ахнул, и что-то упало. Сколько же там бесполезного народу… Мне бы Колю тут, Катю с Марусей, Оксанку бы. Так, отставить! Работаем тем, что есть.

— Кто в сознании — направо, остальных сюда, — велел я санитарам. Они помогали приземистому и ещё четверым откуда-то прибежавшим пожилым мужиками раскидать ближнюю стопку досок. Полторы сотни тут можно было только если стоя поставить. Жаль только, что стоять многим было не на чем. Вообще не на чем.

— Товарищ военврач, — позвала меня слева военфельдшер.

Я обернулся. Ближним ко мне лежал молодой лейтенант с серым лицом и синими губами. Она смотрела на него.

— Что и когда? — спросил я, опускаясь на колени.

— Перед отправкой ещё, в полковом, — отозвалась глуховато она, поняв правильно. — Ушили лёгкое. Но там не было крови. И не было времени. Оставили, надеялись, что довезём. Мы и довезли. А он…

Она плакала молча, без слёз. А лейтенант умирал прямо здесь, на наших с ней глазах. И у меня не было ни операционной, ни инструментов, ни ассистента. Только плачущая военфельдшер и военврач, который сам вот-вот перестанет дышать.

— Набор! — прорычал я. И она снова поняла правильно, поднявшись на слабых, расползавшихся ногах, оскальзываясь подбежав к соседнему вагону и подхватив скатку из рук бледной сестры, что высунулась и тут же задвинула дверь обратно. Потому что была команда не выпускать последнее спасительное тепло.

— Систему!

— У нас нет крови, — обречённо выдохнула она, расстилая на досках военно-полевой набор.

— У меня есть, — прохрипел я, подхватывая ножницы Листера, которым удобнее всего срезать бинты — Всё, вопросов больше не будет — некогда. Просто делайте, что я говорю.

Она не двигалась, глядя на меня, как на сумасшедшего.

— Слушай меня, — голос был вряд ли приятным на слух, но меня беспокоило совершенно точно не то, как я звучал. — Сейчас сюда придут машины. Привезут одеяла, медикаменты, тёплые вещи и врачей. Но до этого времени работать надо нам. Ты меня слышишь?

Она кивнула. И слёзы, которых, вроде бы и не было, выкатились-таки из глаз.

— Салфетки со спиртом, систему. И пусть дадут нитроглицерину товарищу Соколову. Тут и без него есть, кому…

Фразу завершать я не стал.