Глава 22 · Привет из Москвы

— Что вы делаете? — с тревогой спросила военфельдшер, глядя за тем, как я закатываю рукав на левой руке. Скинув с себя шинель и обработав ближний локтевой сгиб лейтенанту.

— Ты, — не отвлекаясь, сказал я. — Не вы, а ты. Тебя как зовут?

При всей чёрной усталости, копоти и и чужой крови на форме ей вряд ли можно было дать больше тридцати. Значит, вполне могло было быть и восемнадцать. И даже шестнадцать…

— Таня, — как-то робко ответила она.

— Вот, отлично. А я Ваня. Нам для полного комплекта не помешали бы Маня. И Саня, — после «Мани» вышла пауза, в которой я сам поставил себе систему. И моя кровь пошла в серого лейтенанта.

— Маня есть, — сглотнув, не отводя глаз от трубки, что соединяла теперь сидевшего меня и лежавшего парня, выдохнула девушка. — Маня!

На крик прибежала та бледная девчушка, что передавала из соседнего вагона скатку с инструментом.

— Чего вопишь, Танюха? — сбитым голосом спросила она.

— Вань, борта придут через пятнадцать минут. Чем тут помочь? — скрипнул рядом снег и очень похоже на него — голос Царёва.

— Вот теперь полный комплект, — продолжал нести ахинею я, отвлекая, возвращая к жизни перепуганную и измотанную до предела Таню. — Знакомься, Саня: это Таня и Маня.

— Здравствуйте, товарищи, — как-то неуверенно пробормотал чекист. Ему не ответили, потому что я как раз сделал разрез, и из лейтенанта потекли кровь с гноем.

— Ты, главное, не мешай, — сквозь зубы проговорил я. — И когда наши приедут — напомни, если я забуду, трубочку вот эту выдернуть. А то увезут меня вместе с товарищем лейтенантом, а у меня ещё тут работы выше башки.

— Это чего он? — тихо спросил Царёв у Тани.

— Это прямое переливание крови. Он свою кровь раненому отдаёт, прямо сейчас. Нам рассказывали про такое, но сама я не видела. Да чтоб слёту так, да без подготовки, да ещё и работая при этом…

— А он и так почти готов, — продолжая работать, напряжённо пробормотал я. — У меня первая группа крови, резус отрицательный, такую всем можно переливать, поэтому и быстро так получилось. А на «долго» времени у нас всё равно нет. Вторые сутки, ты посмотри-ка… Значит, очень хочет жить лейтенант. Значит, и должен.

— Должен, — эхом повторили за мной Таня, Маня и даже Саня.

— Мы здесь! — пролетел над путями знакомый и родной голос. И я улыбнулся. Вот теперь поработаем. Только сперва послушаем, какой я плохой.

— Ну твою-то мать, Николин, ты опять за своё⁈ Ну вот на секунду же без пригляду оставить нельзя! — упавшая на колени рядом Оксана вытягивала наощупь одной рукой из поставленного рядом замотанного в одеяло ранца бутылку с донорской кровью, а другой — иглу системы из меня. При этом как-то невозможно не путаясь и не мешаясь мне под руками.

— А ты не ори на него, Пална! — строго велел Коля, с маху вбивший в мёрзлый грунт рядом с ней подхваченный, видимо, где-то на бегу лом. На верхний конец которого быстро натянул свою же рукавицу, на неё — верёвочную петлю, в которую вкладывал бутылку, вынутую из рук у Оксаны. — Он же контуженный. А ну как напугается от неожиданности — да в обморок брякнется?

— Контуженный — это ещё мягко сказано. А от неожиданности другое делают, — сварливо отозвалась жена. — Почему транспорта нет⁈

— Не ко мне вопрос, — буркнул я, разводя края раны, куда она тут же начала вдувать стрептоцид. Не прекращая ругаться. Как в воду я глядел. — А к кому вопрос, тот и ответы уже знает и выводы сделает. С занесением в эпикриз.

— Куда? — насторожился Царёв, глядевший на творившееся вокруг едва ли не с тревогой.

С машин спрыгивали бойцы и врачи, помогали спуститься медсёстрам, и бежали к вагонам. Полуторки, рыча и перегазовывая, сдавали задом, ближе к путям.

— Выписной эпикриз, — сводя края и фиксируя их скобками Мишеля, пояснил я. — Документ, с каким из больницы выписывают. Там всё, что с раненым делали, описано подробно. И в самом конце, бывает, значится: «вредительски наплевав на все усилия медперсонала, негодяй помер». Но это на латыни обычно пишут, чтоб внимания не привлекать.

— Трепло ты, — фыркнула Оксана.

— Не, в обморок, кажись, не должен, — кивнул, улыбаясь, Коля. — Шутит всё так же дерьмово, как и прежде.

Над путями звучали отрывистые команды, Коркунов, Войлошников и ещё четверо незнакомых пока врачей склонялись над теми, кто лежал левее. Две машины, куда погрузили тех, кто был слева, средней тяжести, уже уходили, завывая моторами, в сторону города. И, наверное, госпиталя.

— Царёв, что тут⁈ — голос Игнатова наверняка опять поставил Сашу по стойке «смирно». Я вскакивать не стал, переползая на коленках к тому, кто лежал следующим.

— Транспорт для выгрузки раненых не прибыл, товарищ Игнатов, — лаконично доложил чекист. — Дежурный передал по команде сообщение, но заместитель коменданта вокзала забрал машины под другой эшелон. Николин организовал разгрузку, медицинскую помощь и отправку.

— Как? — если мне не мерещилось, в голосе «секретаря» звучало удивление.

— Оперативно, — подумав, ответил Царёв.

Я бы наверняка другие слова сказал, но его вариант точно был лучше при общении с руководством.

— А это… — начала было Оксана, подняв глаза, не сулившие Владимиру Петровичу ничего хорошего, но я чудом успел.

— Цыц! Каждый занят своим делом, мать!

— Ладно-ладно, чего орать-то сразу, — руки её работы не прекращали, а после моего «цыц!» она и голову опустила.

— Ну дают, Николины, — протянул Игнатов. Кажется, с уважением.

— Николины⁈ — на второй раз упоминание фамилии, видимо, сработало.

Таня и Маня вытаращились на меня так, будто я на коне сидел, белом, в гусарском мундире или рыцарских латах. Посреди бани или кладбища.

— Так, ты — бинтуй лейтенанта, с дренажом осторожнее. Ты — набери вот отсюда шприц и уколи этому, — жена ажиотажа в связи с нашей с ней фамилией не разделила, зато разделила обалдевшим девчатам работу. Этого добра тут хватало каждому за глаза.

— Тот самый Николин? — не сдавалась Маня, набирая в шприц препарат. Она, кажется, была побойчее.

— Этот-то? — подозрительно и сомнением покосилась на меня жена. — Не-е-ет, что ты. Это двойник. Или тройник даже.

— Как это? — ахнула Таня, бинтовавшая лейтенанта.

— А вот так это. Я наслушалась уже в госпитале, как Николина того видали и в Тамбове, и под Брянском, и под Тулой, и ещё в трёх местах, да в один и тот же день. Одному-то так точно не успеть! — с уверенностью заявила Оксана, не обращая внимание на фыркавшего Колю, стоявшего, обняв распахнутым тулупом лом, на котором висел флакон с уходившей в прооперированного кровью. Молодец, не оставил так, на ветру мёрзнуть, своим телом грел.

— По всему видать, решила партия того Николина размножить. Вот и летают нынче по всем фронтам двойники да тройники. Ну никак не может того быть, чтобы один человек в двух местах разом был! Если только он не шестикрылый херувим.

— Сама ты балаболка, — усмехнулся я.

— Серафим, — слабым голосом поправил Оксану Соколов, так и не встававший с ящика, но дышавший, кажется, уже лучше. — Шестикрылый серафим.

— Да? — коротко глянула на него жена. — Ну, может быть и так. Я в терминологии-то слаба, признаю́.

— И в слове «херувим» она всё время четыре ошибки делает, — со знанием вопроса пояснил молчавшему Царёву Чарный.

— Так, растрепались лишку, — в шутку нахмурился я. — От вашей болтовни у серьёзных товарищей мигрень сделается, а у раненых швы разойдутся. Ну-ка, прекратить базар!

— Видали, строгий какой? — с фальшивым опасением тихо спросила у девчат Окся, кивнув на меня. — Тройник, точно вам говорю, девочки. А то и четверник даже…

В госпитальной столовой нам выделили дальний от входа стол, у окна. Он очень походил по расположению на тот, за каким сидели в «четырёхсотом», но с непривычки было трудно — всё время хотелось смотреть в окна, не заложенные до середины мешками с землёй, на улицу, во двор госпиталя, укрытый чистым белым снегом, где росли нарядные ёлочки. Тут не бомбили и не стреляли по окнам. Мы отвыкли от этого.

Сидели с Оксаной, Колей, Сашей Царёвым и Василием Петровичем, который от предложения пообедать не отказался. Борщ, если мне не врали глаза и язык, был тот самый, фирменный, Плетнёвский.

— Удивил, Ваня, удивил. И порадовал, — Игнатов кушал. Не ел, не обедал, не хлебал тот борщ ложкой, хотя технически подходило всё сказанное. К лицу его только как-то не шло. Посадкой головы и взглядом он вдруг остро напомнил того Владимира Николаевича, таинственного бригадного врача, о котором никто, кроме Березина, ничего не знал, а тот не рассказывал.

Я, в отличие от «секретаря», именно что хлебал борщ. И мне было не важно, хлюпал я при этом, чавкал, отдувался или фыркал. И даже то, что кулинарный шедевр товарища Плетнёвой казался почти безвкусным, не особенно тревожило. То, что из ста пятидесяти двух до «Окружного» с пульсом довезли сто тридцать четыре, волновало куда сильнее. И это, в отличие от Игнатова, меня порадовать никак не могло.

— А правда, что после контузии бывает выборочная глухота, Оксана Павловна? — поинтересовался он у жены, поняв, что от меня ответа не дождётся.

— Не, брехня! Да, конечно! — хором ответили Коля и Окся. Переглянулись и тут же исправились:

— То есть да! То есть нет!

Легче не стало, и они перевели чуть виноватые взоры на меня. Чарный вздохнул почти неслышно, жена потупилась, вразрез с образом стальной военврача.

— Прошу прощения, Василий Петрович, — потряс головой, в которой будто бы звякнуло что-то, я. — Не могу согласиться. Не порадовал. Это не работа, это пожар.

— Какой пожар? — взгляд стал острее, хотя и без этого резал.

— Работа, в моём, по крайней мере, понимании — это не тушение огня, который вспыхивает не пойми где и не пойми почему. Работа — это планомерное выполнение трудовой функции.

— Своевременно и эффективно? — чуть прищурил Игнатов правый глаз. Хорошая память. Хотя, а чего я ждал?

— Именно. Квалифицированно, своевременно и эффективно, — кивнул я формулировке учителя, с которой был согласен полностью. — Когда приходится исправлять чужие ошибки — это не работа. Когда при этом гибнут люди — подсудное дело. По законам военного времени — вообще расстрельное.

Судя по стальным глазам, «секретарь» меня не только понимал, но и был полностью согласен, хоть и без радости. На лицах жены и друга её, радости той, тоже не было. А вот тревога, притом вполне обоснованная, была.

— Боишься, что показатели упадут? — не меняя выражения лица, спросил Игнатов. Я же вздохнул, скрывая чересчур яркое желание выматериться так, как вряд ли стоило бы в первый день на новом месте. Да и вообще.

— Мне, Василий Петрович, я, кхм, рискну показаться излишне резким… — подбирать слова становилось всё труднее. Особенно если вспоминать последнюю машину, в которой ехали в морг бойцы не под тулупами и одеялами, а под брезентом. — Но мне трижды наплевать на все на свете показатели. На социалистические соревнования и, я извиняюсь, даже на директивы и прочие ценные указания старших товарищей, которые решили мерить цифрами то, что я так мерить не хочу, не могу и не буду.

Тревога на лицах Коли и Оксаны стала критичной. Даже на вечно хмурой физиономии Чарного светилось что-то, близкое к ужасу. Говорить такие вещи куратору от обкома было наверняка смертельно опасно и так же глупо, но остановиться я уже не мог.

— Я не против статистики и учёта, они нужны для порядка, без науки больших цифр не добиться больших результатов. Но я к этой науке и близко быть не хочу!

Сдерживаться от крика было тяжело, как никогда.

— Мы сегодня все стали свидетелями того, что бывает, когда один начальник решает, сам, или исполняя волю вышестоящего начальства, кому жить, а кому замёрзнуть насмерть! Не под огнём врага, не под бомбами, не в лесу, а в глубоком тылу, на родной земле! Восемнадцать человек, ещё три часа назад хреново, но дышавших, миновавших живыми Рязань, Пензу и даже, мать её, Сызрань, приехали в Куйбышев, чтоб умереть⁈

Оксана положила ладонь, неожиданно холодную, поверх моей, но я отдёрнул свою, сжимая её в кулак. Не заметив, как согнулась и добела прищемила кожу на пальце алюминиевая ложка. И как выходили, тревожно озираясь, из столовой ранбольные и персонал. Проходя мимо четверых мальцевских и его самого, стоявших у дверей с непроницаемыми лицами. Но пока без оружия на виду.

— Тише, Ваня, — предостерегающе поднял ладонь Игнатов.

— Тише, Василий Петрович, вон там! — несло меня, и я махнул рукой в направлении морга. — Вот там тихо и с точки зрения результатов всё просто великолепно! Предсказуемо и достижимо! И все в едином порыве! Лежат!

— Молчать, товарищ военврач второго ранга! — лязгнул голос «секретаря» вполне по-березински.

— И молчать — это к ним же! — не мог остановиться я. — Из-за одного исполнительного кретина восемнадцать человек замолчали навсегда, а он, сука, об этом вряд ли подумал и даже вряд ли узнает!

— Да заткнись ты! — ладонь, которая при знакомстве показалась мне твёрдой, как полено, не обманула ожиданий, лязгнув по столу так, что подпрыгнуло всё — и посуда на нём, и Коля с Оксаной вокруг него. — Прекратить истерику!

Мы смотрели друг на друга с яростью, так, как надо было смотреть на врага. И только эта мысль будто окатила ледяной водой, возвращая разум.

— Так, ладно, брэк, товарищи, — Мальцев, усевшийся напротив Царёва, говорил тихо, но весомо. — В том, что случилось на путях, вины твоей, Ваня, нет и быть не может. Угадать, куда и когда придёт эшелон, который прошляпили железнодорожники, ты не мог. И ты не убил восемнадцать человек, а спас сто тридцать четыре. Об этом думай. А о том, как впредь подобного не допустить, подумаем мы. Как и о том, чтобы виновные не избежали наказания.

Коля отвернулся. Жена пыталась вытянуть из моих снова сведённых пальцев едва не в узел завязанную ложку, ни на кого, кроме меня, не глядя. Я думал о том, что какой-нибудь стрелочник, пусть даже и зам коменданта, имел все шансы поехать на какой-то здешний карьер. При этом тот, кто устно или по телефону отдал приказ об отправке транспорта к другим вагонам, наверняка останется сухим.

— Включая того, кем был отдан приказ о переброске отведённого для нужд госпиталя транспорта, — добавил, словно подслушав мои мысли, Игнатов. Легче не стало. Но стало, кажется, чуть честнее.

— Всё, выдохнул, — положил я ладони на стол. Только сейчас заметив, что пальцы правой скрючены когтями, а в зале не осталось никого, кроме людей в форме госбезопасности. И ещё каких-то, на которых знаков различия не было.

— Это хорошо, — кивнул Игнатов. — И главное — своевременно. Могло бы и так себе закончиться. И впрямь отправились бы в холодную, статистику выправлять.

Я вскинул глаза на него, как и все за этим столом.

— Серёжа, положи на стол правую руку. Саша, ты тоже. Я сейчас достану из внутреннего кармана бумагу, вы почитаете, вместе или по очереди — не важно. Важно, что прочитанное сейчас же забудете. Всем ясно?

Каждый кивнул, хотя лично мне, к примеру, ясно не было ничего. Два чекиста друг напротив друга положили рядом с тарелками два совершенно одинаковых ТТ. Синхронными жестами, не сводя глаз друг с друга. И только убрав руки, посмотрели на «секретаря», который, как и обещал, собрав всё внимание за столом, потянулся за пазуху.

— Ты знал?

Мы с Оксаной лежали на узкой койке под одним одеялом, «зато ватным», как сказала она с удовлетворением. Под ним было тепло, хотя сквозняки здесь гуляли серьёзные.

— О чём? — довольно бездарно прикинулся дурачком я.

— Тебе не идёт казаться глупее, чем ты есть на самом деле, Вань. Да и некуда просто, порой, — вздохнула жена. Я только хмыкнул согласно. — О том, кто такой Игнатов — знал?

— Неа. Даже близко не догадывался. Мне его Никитин как своего сотрудника представил, ответственного и опытного, — покачал я головой, хотя в кромешной темноте видно этого и не было. Правда, когда голова собеседника лежит у тебя на плече, в том, чтобы видеть, особой необходимости и нет.

— То есть ты орал на куратора от обкома партии просто так? — то, как стали круглыми её глаза, я, кажется, даже услышал.

— Да какая разница, Оксь, просто или сложно. Главное, что от души, — вздохнул я, очень надеясь на то, что разговор вдруг свернёт в какую-нибудь другую сторону.

— Разница, Вань, огромная. Если ты вопил прилюдно на человека из обкома, зная о том, кто он такой на самом деле, то ты успешно и грамотно использовал сложившиеся обстоятельства, — она явно подбирала слова с трудом и великой тщательностью, одно к одному.

— А если нет?

— А если нет — то ты либо крайне самонадеянный, но при этом просто напрочь непредсказуемый тип…

— Либо?

— Либо невероятный везунчик. Либо и то, и другое, — неуверенно предположила она.

— И третье, — снова кивнул я в темноте.

— Какое третье? — она даже чуть вздрогнула от неожиданности или непонимания.

— Всё в кучу, мать. Я самонадеянно использовал напрочь непредсказуемые обстоятельства, и вышло это успешно и грамотно. Потому что просто повезло, — пояснил я.

В каморке стало совсем тихо. Казалось, что было слышно, как тикают часы, подаренные чекистами Тамбова, на тумбочке слева от изголовья. И как замерла жена, задержав даже дыхание.

— Божечки ж мои, это ж надо было мне так влипнуть, — её первая фраза после долгой паузы была тоже не самой ожидаемой.

— Это ты о чём? — удивился я.

— О том, что рядом с тобой, муж любимый-дорогой, шансов примерно поровну и вдовой остаться, и женой врага народа, и самой дуба врезать. Не муж, а лотерея, мать-то её, безвыигрышная. А ещё на Мухина наговаривал! Он-то только самолёты портит, и при посадке исключительно, и то, как выяснилось, не каждый, слава Богу, а два к одному примерно.

Её шёпот звучал лесным ручейком, и слушать его хотелось всю ночь. Не разделяя сказанное на слова, не ища в тех словах ни значений, ни смыслов, ни явных, ни, тем более, тайных.

— А с тобой, выходит, вообще никогда расслабляться нельзя. Улетели к чёрту на рога в глубокий тыл. Друзья рядом, жена любимая, я очень на это надеюсь, работы — не разогнуться, только паши! А ты в первый день умудрился сделать так, чтобы за одним столом с нами два старших лейтенанта госбезопасности чуть друг в дружку палить не начали. И унять их смог только…

— Не надо, Оксь. А то нам в этот раз вместо патефона что-нибудь другое подарят. Менее в хозяйстве пригодное, — я чуть шевельнул плечом, отчего она затихла на полуслове.

— Это что, например? — но женское любопытство долго лежать в тишине не дало. Она, вроде бы, даже чуть повернулась, будто пытаясь в глаза мне заглянуть. Только зачем? Темно же, как в… Темно, в общем.

— Масса, масса вариантов, — вспомнив терминологию и интонацию Моргунова там, в приёмной, ответил я. — Жёрнова на ноги, к примеру. Тебе — тяжёлый и красивый, мне — просто тяжёлый.

— Это зачем? — подозрение и предчувствие были слышны даже в едва уловимом шёпоте стальной Оксаны Палны.

— Как зачем? К ногам примотать, да в омут: бульк — и под лёд. Хочешь — в Волгу, хочешь — в Самару.

— А жёрнов-то зачем? — совсем уж неслышно уточнила она.

— Не знаю, как ты, радость моя, а я вот человек, прямо скажем, так себе. Вряд ли утону сразу. Буду болтаться в проруби, в полном соответствии с народной мудростью, — сокрушённо вздохнул я.

Оксана прыснула и стукнула меня по груди кулачком. Который я поймал в темноте и прижал к губам.

Ночь первых суток на новом месте была глухая, как и темень в нашей тесной каморке. Слева за стенкой спал, наверное, Коля, видя сны про жену и сына, оставшихся в Тамбове. В одной клетушке с ним, один в один похожей на ту, в «четырёхсотом», спал Слава Коркунов. Справа доносился богатырский, иначе не сказать, храп товарища Плетнёвой, тоже натерпевшейся за эти сутки — не приведи Бог. В конце коридора нашлась комнатка и для Войлошниковых. Ушёл ночевать в общежитие Иван Андреевич Боков.

И о том, что ждало завтра, не знал ни один из нас. Точнее, уже сегодня.