Глава 23 · Встречные предложения

— Николина в Васильичу кличут! Срочно, говорят! — пронеслось по коридору.

— Я закрою, иди, — перехватывая иглодержатель, не поднимая глаз над маской, пробурчал Вова.

Я кивнул благодарно, зная, что он и периферическим зрением видел ничуть не хуже меня, и отошёл от стола.

Размываясь, думал о том, что зря надеялся на то, что в тыловом Куйбышеве работы станет хоть чуть-чуть поменьше. Вроде, фронт гораздо дальше, «горячих трёхсотых», раненых в критическом состоянии, тех, кому помощь требуется прямо сейчас, должно было быть поменьше. Кому должно?..

Вчерашний эшелон, даже если не принимать во внимание опасный бардак с его встречей, дал понять предельно ясно: покой продолжал нам только сниться. И продолжит ещё какое-то время, в те ночи и урывки дня, когда выпадет счастье закрыть глаза дольше, чем на полчаса. Потому что в эти полчаса снов не было никаких, одно судорожно-полуобморочное забытьё, за которое вымотанный до предела мозг пытался хоть как-то восстановить частицу сил. А потом приходили сны, в которых покоя тоже не было. А работа была.

Здесь было куда больше инфицированных ран, опасных нагноений, гангрен. И ожогов, смотреть на которые было трудно даже мне, повидавшему всякое. Как справлялись с собой и своими чувствами девчата-санитарочки и сёстры — я не знал. Наверное, так же, как те, что тащил на себе через поля, через ручьи и брустверы, раненых, весивших под центнер. Когда в них самих было от силы килограммов сорок. Я слышал краем уха, как монотонно говорила, глядя на полупустой стакан, та Маня, бойкая сестра со вчерашнего эшелона, Зине Плетнёвой, по бледным щекам которой текли слёзы:

— Он говорит мне: «Брось ты меня, доню! Тоби ж рожать, дитяток ростить! Надсадишься, маленькая, а тоби жить ещё!». Я тогда санинструктором была. Он в ладонях кишки свои держит, губы искусаны, кровь по усам. Да везде там кровь…

Она отпила из стакана, что стукнул по зубам глухо, но не заметила будто ни огня спирта, ни этого удара стекла по эмали, продолжая так же монотонно:

— А я пятками упираюсь в землю, от себя её толкаю, и думаю только о том, что повезло мне страшно: пулемётчика убило, почти надвое порвало взрывом. Этого-то с трёхлинейкой я дотащу. А того, что с пулемётом — шиш.

— Дотянула? — сдавленно спросила Зина, плеснув ей ещё. Этой девочке, которой, теперь умытой, было двадцать лет от силы.

— Нет, — ровно ответила Маня, покачав головой. — Отошёл под кустиками там. Малина там росла. Душистая такая, сладкая, пахла — голова кругом. Я четыре ягодки съела, да за следующим поползла.

А я до хруста, до боли стиснул зубы, понимая, что совершенно прав был, когда потребовал в сопровождение ранбольных и персонал эшелона. Справились бы мы, конечно, и без них. А вот они без нас — вряд ли. И этот вечер, этот закуток при столовой, этот разговор Маня, наверное, запомнит, как редкие, отвратительно редкие минуты счастливого покоя на этой страшной войне. Как те самые четыре ягодки малины между двумя чужими смертями.

— Ваня, проходи, садись, — махнул рукой Крылов.

Сталин с портрета за его спиной даже не глянул на меня. В отличие от остальных в кабинете.

За приставным столом сидели лицом ко мне и бок о бок друг с другом Царёв с Мальцевым, и товарищ Игнатов. Спиной ко мне, обернувшись, ещё двое незнакомых мужчин. Я кивнул и подошёл, берясь за спинку стула. Если место мне было оставлено не в дальнем конце этого стола, то, наверное, и роль была не эпизодическая, не просто гривой трясти — по левую руку от начальника госпиталя, напротив «секретаря» кого попало не сажают. «Не содют», как сказала бы Окся. Мысль о жене чуть поддержала.

— Это Иван Николин, коллеги, — повёл ладонью Александр Васильевич. — Это — Антон Григорьевич Бозовский.

Он указал на сухощавого мужчину с чеховской бородкой, сидевшего ближе.

— Это — Максим Петрович Началовский, виднейший клиницист, самого Василия Дмитриевича Шервинского ученик, — представил Крылов второго, сидевшего чуть дальше.

Этот был постарше, за шестьдесят, наверное, лысый, с усами и бородой, больше похожей на столыпинскую.

— Рад знакомству, товарищи, — я коротко поклонился и пожал руки, отметив, как дрогнул ус у Началовского. Ну да, он начинал работать и преподавать задолго до того, как товарищами стали все и каждому. В годы его молодости это слово чаще означало пост заместителя министра, кажется, если память не врала.

— Взаимно, Иван, взаимно, — на правах старшего, наверное, ответил Максим Петрович. — Наслышаны, премного наслышаны о ваших успехах в Тамбове. Были бы рады помочь в меру сил. И, не исключено, самим научиться чему-то новому.

По глазам его было видно — правду говорил, несмотря на долгий жизненный опыт не разучился учится, не потерял тяги к новому. Свойство настоящего учёного.

— Боюсь, по вашему профилю, Максим Петрович, не смогу сообщить ничего нового, — развёл руками я. — Не мой профиль.

— Ну, не скромничайте, не скромничайте, — улыбнулся он, грозя мне пальцем каким-то отчётливо старомодным жестом. — Тут давеча прислали практику применения в «четырёхсотом» госпитале Тамбова нового препарата, названного «Удержином». Это впечатляет, честное слово! Вы видели, как он действует?

Я едва удержался, чтоб не хмыкнуть. Ещё б я не видел, как работал фуразалидон, синтезированный Зайцевым по одному из моих «вещих снов».

— Видел, действует отменно, — старомодное слово выскочило будто само по себе, и от этого снова дрогнул ус старого профессора медицины. — Не подумал про лекарства, поторопился, признаю. Да, тогда, пожалуй, есть, что рассказать.

— Вот и чудесно, — потёр морщинистые руки Началовский довольно.

— А я, Иван, если вы не станете возражать, поприсутствовал бы на ваших операциях, — вступил Бозовский, оглаживая аккуратную бородку. — О вас пишут невероятные вещи, но говорят куда более невероятные, невозможные, я бы сказал. Вы действительно смогли пересадить больному участок вены на поражённую артерию?

— Смог, — кивнул я. — А откуда…

Боков же, вроде, говорил, что завернули ту Ольгину статью?

— Я, видите ли, вхожу в ряд научных сообществ, в том числе советов при журналах, — с достоинством неспешно ответил Антон Григорьевич. — И многие материалы, что поступали за последние пару месяцев из Тамбова вызывают у меня и коллег обоснованные сомнения и вопросы. Как, к примеру, вы собирались сохранить венозный кровоток в конечности, откуда изъяли фрагмент вены?

Он сощурился пристально. Я подавил желание вздохнуть тяжко. По сравнению с Игнатовским, его прищур не работал совершенно. Студентов таким, может, и напугать, но со мной такие номера не проходили давно. Да, наверное, это разительно отличало одного Николина от другого, бросалось в глаза, особенно такие вот внимательные, серые, какими смотрел на меня через стол «секретарь». Такими же, какими смотрел там, в Перегоновке, Степан Маркович Горбатюк. Покойный. И вздоха я всё же не удержал.

— Вена прорастает новыми сосудами, Антон Григорьевич, — спокойно ответил я, отметив, как начали подниматься брови Бозовского. — Коллатерали, обходные ветви, берут на себя нагрузку поражённого сосуда. Мы наблюдали пациента, ни застойных явлений, ни выраженного кислородного голодания тканей, ни ишемии. Конечность сохранена, как и её функции, и, полагаю, при должном уходе он через три-пять недель вернётся в строй.

— В строй? Ах, да… — ещё один увлекающийся. Узнал про новый способ лечения, новую методику, и про войну забыл будто. — Три-пять недель? Невероятно. И то, что выжил, и тем более то, что остался с ногой… Определённо, я почту за честь ассистировать вам, коллега.

Интерес в его глазах аж жёг. Но сильнее давил взгляд напротив, и я повернулся на Игнатова.

— Я, Ваня, взял на себя смелость предложить товарищам участие и посильную помощь в подготовке школы Пирогова, — он как-то одной фразой и отметил свой уровень, позволявший называть меня Ваней, и то, что со школой был связан, и всё это таким тоном и словами, от которых врачи, взрослый и пожилой, только удовлетворённо закивали.

— Я почту за честь, если в школе станут преподавать Антон Григорьевич и Максим Петрович, — почти не раздражаясь на то, что приходилось говорить медленно и дипломатично, ответил я, снова чуть склонив голову.

Отметив, что Саша с Серёгой явно скучали, и понять это по совершенно непроницаемым лицам можно было только человеку крайне наблюдательному. Или тому, кто сто раз уже видал, как Мальцев сидел на подобных совещаниях.

— Но, повторюсь, школа пока — второй приоритет. Протезный и фармацевтический участки начали работу, я жду доклада от руководителей сегодня, — я поднял чекистские часы, — через полтора часа. Параллельно ведутся работы по монтажу транспортировочных систем у путей. Ненашев обещал к утру закончить.

— Знаю, — кивнул, прикрыв глаза, Игнатов. Ещё б не знал, он же за моим плечом стоял, пока со стариками с утра беседовали. Откровенно и заметно пугая их. — Но по подготовительным работам начать нужно уже сейчас. Здание, матбаза, педсостав.

Вот это человек, вот это я понимаю. Вроде бы, совсем недавно, по слухам, курировал монтаж оборудования авиазаводов, а теперь про школу хирургов говорил так, словно всю жизнь их одни и открывал! Глыба!

— По зданию, думаю, определимся, когда станет ясен рисунок и маршрут движения потоков ранбольных от путей до госпиталя, — согласно кивнул и я. — Теперь уж точно ясно, что ошибки в маршрутах и задержки во времени нам… ни к чему.

Формулировка была максимально сглаженной. Повторять вчерашнюю сцену не было ни желания, ни необходимости. В ней, говоря откровенно, и вчера необходимости не было, но то самое «предельное напряжение сил», формулировка из отчётов и сводок, навалилась на меня, как южная ночь или северный буран, разом, мгновенно. И очень хорошо, что опытный и ответственный товарищ смог пресечь этот срыв, купировать этот припадок, по-нашему говоря. И, кажется, не удивился. Наверное, повидал на своём веку, как срывало от работы на износ и постарше людей, а не вчерашних студентов.

— Это верно, — мягко согласился он, не теряя внимательности во взгляде. — Решительно ни к чему. По маршрутам изложи соображения. Может, на карте сразу отметишь?

Перед ним, как по волшебству, развернулся лист с планом города, разбитым по квадратам.

— Нет, это точно не ко мне, — выставил я ладони. — В Тамбове, вон, когда решили вокзал переносить, чтоб здание для нужд госпиталя и школы отвести, путейцы два часа орали друг на дружку, да такими словами, из каких я половины не понял. Но справились как-то сами, и с отводом дополнительных веток, и с выбором места для возведения вокзала и новых пакгаузов. Я ни черта не смыслю во всех этих уклонах, грунтах, перепадах, развязках и прочих тележках…

Серёга позволил себе чуть улыбнуться. Он на том совещании не спал. Видимо, опасаясь, что мастера́ Кузьмича, товарища Банкина, дойдут-таки до мордобоя, в котором вполне могло перепасть и мне, опять влезшему не в своё дело.

— Ладно, этим их озабочу, — помолчав, сказал Игнатов. — Оставшихся. Они теперь значительно бдительнее будут.

Оставшиеся-то? Наверняка. Когда рядом с тобой грузят и увозят нескольких коллег, возможно, даже друзей, и про них будто бы в тот же день забывает и начальство, и даже, кажется, семьи — это в части повышения бдительности и рвения очень помогает. Тем, кто по какой-то причине до сей поры не понял, что работать, служить Родине надо на совесть. Да, таким всегда помогает страх.

— Выяснили, Вань. Сошлись в одной точке, так скажем, интересы разных… товарищей, — без удовольствия продолжил он. Потому что обещал мне вчера, что будет предельно честен, если этого не будут напрямую запрещать приказы. — Детали для «первого» завода пришли из Москвы. У их руководства свой план, и своё руководство, требующее его выполнения в срок. Заводские заручились поддержкой железнодорожников, чтоб простоев не было, как раньше, и кто ж знал, что такое произойдёт…

Мы помолчали. О том, что из-за несогласованности действий на вокзале вчера некому было встречать раненых, знали все в «Окружном». Правда, говорили об этом тихо и с восхищением, которого я не разделял. Но в понимании местных это точно стало очередным, первым для многих, Николиным чудом: родить в незнакомом городе за четверть часа транспорт для доставки ранбольных, потеряв лишь чуть больше десяти процентов. Я точно знал, что потери составили одиннадцать целых и восемьдесят четыре сотых. Или восемнадцать человек. Теперь — тел.

— Добро, — чуть прихлопнул ладонями по столу «секретарь». — По путям озадачу путейцев. Думаю, как раз к отчёту твоих, как ты говоришь, «дедо́в», успею вернуться. Если не успею — не ждите, начинайте без меня.

Он поднимался, и одновременно с ним встали Мальцев, Царёв и я. Трое врачей смотрели на это синхронное движение с удивлением, будто бы раздумывая, а не встать ли и им.

— Максим Петрович, Антон Григорьевич, — Игнатов пожал им руки, чуть склонившись через стол. — Благодарю, что выбрались и решили посодействовать. Полагаю, Александр Васильевич поможет с распределением мест и с участием в операциях?

Крылов, которому он в это время жал руку, только кивнул. Ожидаемая реакция. Но Василий Петрович, кажется, в своих словах и действиях вообще не сомневался.

— У меня через десять минут ампутация, будет подготовка опорной культи под протез, — сказал я Бозовскому. — Если интересно…

— Конечно интересно! В какой? — подхватился он.

— Третья операционная на втором этаже, — ну, а о чём бы ещё спрашивал увлечённый специалист, как не о том, где можно поработать? — Вас, Максим Петрович, я хотел бы познакомить с Катей… с Екатериной Беловой. У неё есть все данные по применению Тамбола, Удержина и пенициллина за последние полтора месяца. Полагаю, это тоже может быть полезным.

— Вне всяких сомнений! — горячо заверил, поднимаясь тяжело, старый профессор. Легендарный врач, ученик Шервинского. Я читал в учебниках о них обоих. Ваня Николин начнёт учить одного из них.

— Отлично. За работу, товарищи! — резюмировал Игнатов.

— Благодарю за интервью, товарищ Николин! Уверен, читатели «Нью-Йорк Таймс» будут в полном восторге! Вы блестящий хирург и потрясающий собеседник, я горжусь знакомством с вами и расскажу о нашей встрече своим детям!

Улыбчивый франт в полосатых брюках тряс мне ладонь. А я в подробностях понял за эти полчаса, что означала та строчка из песни, где от привычки улыбаться беспрестанно крепчала кожа на лице. Сам я, пожалуй, уже минут через десять выглядел, как скалящийся кирзовый сапог. И последнее, о чём мечтал после четырёх операций и совещания с Зайцевым, дедами и «секретарём», так это об интервью американцу.

— А много у вас детей? — попытка проявить интерес и деликатность провалилась с глухим треском, но репортёр сделал вид, что не заметил.

— Пока ни единого, доктор, но скоро кончится эта чудовищная война, я вернусь домой, женюсь — и исправлю этот недочёт!

Он заржал, довольный собственной шуткой. Я улыбнулся вежливо, забыв, что только этим полчаса и занимался. Пожалуй, одна улыбка поверх второй, такой же фальшивой, смотрелась и вовсе отвратительно. Но Джон снова не заострил на этом внимания.

— Ох! Едва не забыл! Это памятный подарок, просто сувенир от меня лично, — он полез за пазуху. — Мы инструктированы, что советские граждане не принимают подарков, опасаясь вербовки, и это верно, совершенно верно! Но здесь просто открытки с видами Нью-Йорка. О, что за город, вы бы видели! Я напишу здесь мой адрес, буду рад поддерживать с вами связь после войны, доктор!

Это и впрямь был комплект открыток, в типографской упаковке, заклеенный.

— Я купил их перед вылетом. Они дивные, просто дивные! Некоторые даже светятся в темноте!

Он вскинул брови. Я — нет.

— Что думаешь, Ваня? — спросил негромко Игнатов.

Он, Саша и Серёга смотрели на одну из открыток с надписью «Рокфеллер Центр». И на подпись от руки внизу кадра: «Тот, чьи идеи принадлежат всему миру, не может жить в клетке одной страны. Признание, защита и миллионы долларов». И почтовый адрес. Здесь, в Куйбышеве, почтамт, до востребования.

— Не ко мне вообще вопрос, — поднял бровь я. — Вы же все и так в курсе, что я про шить и резать. Про то, как сделать, чтоб всякая контра мне в этом не мешала — это вы, товарищи.

— А что идеи принадлежат всему миру? — негромко уточнил «секретарь».

— Ну, раз принадлежат — пусть тогда и пользуется на здоровье, — вскинул глаза на него я. — А перед этим пусть вспомнит, сколько золота запросил за пенициллин для воюющей страны, на которую рухнула вся сила фашистов, перемоловшая сперва к чёртовой матери всю Европу! Да в гробу я видал таких… миролюбивых, с их открыточками.

На величавые и отчаянно хвастливые, как и всё американское, картинки хотелось плюнуть. Едва сдержался.

— А Гордон? — продолжал Игнатов.

— Гордон в театр звал, «с супругой, непременно с супругой» — передразнил я вальяжную манеру разговора английского журналиста с лошадиной мордой и рыбьими глазами. — В друзья, видать, набивается, семьями дружить рассчитывает.

— А ты? — он явно читал меня, как открытую книгу. Или даже букварь, с большими и несложными словами. Только на моём лице наверняка опять превалировали те, каких в букварях, щадя детишек, не пишут.

— А я повторюсь: моё дело — не в этом, — злиться было, как я сам неоднократно говорил, контрпродуктивно. Но очень, очень хотелось. — А ваше — в том, чтоб все эти «друзья», мать их, взялись за руки и запихали себе свои предложения по вербовке советского врача, военврача второго ранга, красного командира, себе в задницу! В обе — и в американскую, и в английскую! И вот такой вот раскорякой пошли лес валить или в шахты, угля давать трудовому народу!

Царёв и Мальцев переглянулись с явным одобрением. Но меня больше беспокоило то, как сошлись брови Игнатова.

— Я рад, что мы с тобой думаем примерно схожим образом, — от его ещё сильнее замедлившегося тона стало прохладно. — И гуманизм твой мне по душе: не к стенке ставить контру, а рационально, на лесоповал или в забой.

Рвавшуюся привычную фразу про то, что гуманизмом в детстве некоторые мальчики занимаются, произнести я не успел.

— Ты, Ваня, представляешь интерес. Серьёзный интерес. К такому фигуранту будут пробовать и уже пробуют подобраться многие и по-разному. С открытками, с приглашениями в театры и кино… И вот так.

Он положил передо мной конверт. Вскрытый.

— На адрес госпиталя пришло, для тебя. Мы проверили. Работа такая, — он не извинялся, он констатировал факт. — Посмотри. Яда нет, это мы тоже проверили.

Я сглотнул. Ну да, интересных фигурантов изучали по-разному. Многих — уже после вскрытия.

В конверте из обычной обёрточной бумаги нашлись два фото. Чёрно-белых, конечно, но в чём-то даже высокохудожественных. Вот только мне было не до композиций, экспозиций, перспектив и игры светотеней. Потому что перспектива, судя по этим двум кадрам, была отвратительной. А в игре побеждали тени.

На первом снимке хохотала, запрокинув голову, Оксана. Они стояли с Плетнёвой напротив крыльца, над которым в кадре была часть щита с надписью «Школа хирургов имени Николая Ивановича Пирогова».

На втором моя жена стояла у газетной тумбы, читая передовицу «Правды». Лицо её было каким-то строгим, задумчивым, внимательным. Это был сквер на перекрёстке Осипенко и Ново-Садовой, метров двести от госпиталя.

Очень портили оба снимка и мою кардиограмму нарисованные поверх контуры прицельных приспособлений. Судя по V-образной прорези целика, это был карабин Маузера.

В мою жену целились фашисты.

И в Тамбове, и здесь, в Куйбышеве.