Глава 24 Волжский вал

Я им, конечно, не верил.

Все читанные книги, вся память прошлой жизни, начиная с детских рассказов и повестей, фильмов и мультиков, вроде «Капитана Немо» или «Маугли», редкие разговоры с ребятами из непростых подразделений там, на «передке» исключали саму возможность поверить в то, что граждане Соединённого Королевства, как и Соединённых Штатов, способны сделать что-то, не преследуя собственную выгоду. Поверхностное, как и у многих моих сограждан, знание истории, причём с заметным перевесом в сторону альтернативной, из фантастических книжек, которых к концу двадцатого века и в начале двадцать первого стало ну просто невозможно много, говорило то же самое. «Англичанка гадит!» — этой фразой, как уверяла память, объяснялось очень многое и почти всегда, её, вроде бы, чуть ли не сам генералиссимус Суворов выдумал, которому, как все мои ровесники помнили из рекламы, было «до первой звезды нельзя».

Ванина память про эту особенность англичан молчала. В его времени в ходу было «если в кране нет воды — значит, выпили жиды» и огромное множество устойчивых выражений про кулаков, контру, белогвардейских недобитков и реваншистских псов царского режима. Были и про троцкистов, и про зиновьевцев, и про бухаринцев. Он, молодой парень, студент из Минска, сроду не задумывался о том, кому именно было выгодно, чтобы русские десятилетиями стреляли, травили, сажали и любыми другими способами убивали себя сами. Вероятнее всего, вполне могли ошибаться обе памяти. И дело было не в евреях и не в англичанах. Знания анатомии и физиологии совершенно чётко позволяли понять, что правда — не в ногах и не выше. И где-то рядом её искать, по заветам сериальных фэбээровцев, смысла тоже не было. И я решил остановиться на том, что правда у меня одна, своя, единственная, и заключается она в том, что составляет смысл жизни каждого мужчины. Ну, по моему личному персональному мнению. Работа, Родина, друзья и семья. Потому что если не ради них жить — то зачем тогда?

Работы было — лопатой не отгрести. Разветвлённая трамвайная сеть, которой наверняка не было в Куйбышеве в начале сорок второго года в моей исходной версии истории, превратилась в настоящую паутину, но пользу, пусть первоначально и в основном для «Окружного» со школой, отметили старшие товарищи, возглавив и усилив частную инициативу некоторых отдельных молодых военврачей. Игнатов намекал, что сам товарищ Каганович всецело изучил и горячо одобрил предложения товарища Никитина по организации движения и сообщения. Где-то вместо трамваев ходили дрезины, где-то — древние конки, вагоны на конной тяге, но это не только разгрузило железную дорогу, но и наладило такую нужную связь между новыми районами города. Заступавшие на смену рабочие военных заводов не были вынуждены, как раньше, ждать на морозе трамвая, а потом полчаса плестись по сугробам, потому что пути проходили далеко от проходных. А две новых теплоэлектростанции обещали сдать уже к весне.

Родина переживала страшные военные годы, самое их начало. Да, история и тут вильнула в сторону, немца раньше откинули от Москвы, сняли блокаду Ленинграда, но даже с учётом этих изменений бои шли страшные, неостановимые, кровопролитные. И что бы там ни говорил товарищ Левитан про деморализованные кучки преступников и негодяев, про вшивых, замерзавших и голодавших оккупантов, у них оставался Донбасс, Белоруссия, Прибалтика, Молдавия, Крым. Но весь Советский Союз работал и воевал для того, чтобы освободить, спасти их жителей, наших, советских людей. Здесь и сейчас, в сорок втором году — наших. Советских. Везде, в каждой из республик.

Друзья были рядом. Те, кого я узнал и полюбил за эти полгода своей неожиданной новой жизни, и те, кто появился совсем недавно, как, например, Александр Васильевич Крылов, начальник триста пятьдесят восьмого госпиталя, так напоминавший мне Николая Сергеевича Покровского. Когда выдавалась минутка, мы говорили с ним о многом, от «ситуации в стране и в мире» до бытовых мелочей. Он был старым холостяком, в отличие от Тамбовского коллеги, и жил работой в прямом смысле этого слова. У него в кабинете и кушетка стояла в соседней маленькой комнатке, и душевая. И здесь, в эти годы, таких было много, если не большинство. Не все искали, где бы сменять плохо лежавшее колхозное добро на спирт. Ну, или это просто мне так везло, что попадались чаще люди хорошие, увлечённые, цельные. Такие, как, например, баба Аза, соседка, с явно непростой судьбой, или Степанида Карповна, с судьбой как бы не сложнее. Как старики-разбойники Степаныч, Пантелеич, Алексеич и примкнувший к ним «классово чуждый», как они сами всегда шутили, Серафимыч. Старые люди, родившиеся и выросшие в другой стране, в империи, но готовые положить остатки жизней за новое государство, за Союз. Потому что понимали, что страна и земля остались теми же самыми, как и люди.

Семья… Семья у меня в этой, новой, жизни простобыла , в отличие от предыдущей, и это было счастьем. Только сейчас я понял, что все те попытки договорится с самим собой, а скорее просто обмануть самого себя, насчёт того, что с моей работой и моим образом жизни, с частыми и долгими командировками, из которых были все шансы не вернуться в пустое логово, были просто глупостью и, наверное, в чём-то даже слабостью. И только здесь, задолго до рождения того «Дока» Николина, у меня впервые появилсядом . То самое место, где тебя любят и ждут. И этот, в Куйбышеве, был уже третьим по счёту.

Тот шрам на животе Оксаны, под пупком, что я приметил ещё там, на левом берегу Днепра, после адовой переправы под пулемётным огнём, оказался от штыкового ранения. Финна, ткнувшего походя в заслонившую собой раненого красноармейца женщину в красным крестом на рукаве, застрелили через пару метров, далеко он не ушёл. Но вот прооперировать хорошо там, в снегах, исходившую кровью военфельдшера было негде, некому и нечем. Она явно долго готовилась к тому разговору, состоявшемуся после свадьбы, и я не торопил её. А потом просто обнял и прижал к себе, дав выплакаться. И пообещал, что когда эта подлая война закончится, мы обязательно усыновим двух мальчиков и девочку. Или двух девочек, посмотрим по ситуации и жилищным условиям. Тогда это спокойное предложение здорово озадачило стальную Оксану Палну, пусть и рыдавшую на моей груди в три ручья только что. И именно тогда она сказала впервые своё, ставшее очередной её фирменной поговоркой-присказкой: «ох, и мудрый ты, Ваня Николин, аки змей!».

Но определяющей всё равно была работа.

Эшелоны шли регулярно, как и бои на западе, и мы здесь, в Куйбышеве, со своим врагом бились так же самоотверженно, как и Рабоче-Крестьянская Красная Армия — там. Редких, но от этого только более ценных минут досуга, времени, которое можно было невозбранно потратить на семью и друзей, было очень мало. Ну так война ведь.

За то, чтобы этих минут было ещё меньше, отвечали, кажется, все, причём, с невозможным коммунистическим рвением. Деды ловили меня буквально на выходе из уборной, требуя дать замечания по тому или иному новому «изделию», хотя давно уже сами работали прекрасно и без моих советов и подсказок. Юрий Серафимович едва ли в ноги не бросался, но не в смысле «не вели казнить!», а проходя в партер, лишая возможности убежать, и делился успехами или неудачами на фармацевтической ниве. Взгляды Царёва и иногда даже Игнатова я, кажется, чувствовал почти всегда. Но, что удивительно, будто бы даже привык к этому ритму и этой нагрузке, невероятной и невозможной для майора медицинской службы Вооружённых сил Российской Федерации. И даже не думал об этом, справедливо рассудив, что тут и думать-то было не о чем — их же пока не существовало. Ни майора, ни Вооружённых сил, ни Федерации.

Но уверенность в стойкости и крепости молодого организма, в безграничных силах и в том, что всё будет хорошо, подвела.

Зачёты по реаниматологии, по трансфузиологии, по травматологии сдали все до единого. Пэрри провёл блестящую операцию по перитониту, так, что Боб аплодировал и едва ли слёзы не утирал от радости за земляка. Тэйлор утирал, не стыдясь и не скрывая их. Ему хирургия такого уровня не давалась, зато они с Уэлсо очень помогли Зайцеву, познания в химии которого поразили обоих англичан. Оба они без разговоров подписали какие-то бумажки, которые подсунул им тут же Царёв, едва ли не читая. Но степень вовлечения обоих британцев в процесс создания новых лекарственных препаратов была настолько высока, что могли и в самом деле не прочитать. И про то, что лекарства эти нужны Британии, и сколько она, старушка, готова отвалить за них мешков бусиков и тухлой солонины, или там «фунтов стерляди» каких-нибудь, например, никто из них даже не заикался.

В промежутке между приёмом зачётов, меня вызвал Крылов, и в его кабинете ждали с ним вместе Началовский и Бозовский.

— Ваня, присаживайся, — попросил Александр Васильевич. Не приказал, а именно попросил. — Коллеги хотели бы обсудить одну идею. Хотят услышать твоё мнение на этот счёт.

Я уселся на стул. После зачёта по реаниматологии счёт в голове шёл только на ритмичные толчки в грудину и на то, чтобы экзаменуемый не забывал про вентиляцию лёгких, поэтому на Максима Петровича и Антона Григорьевича смотрел несколько очумело.

— Ваня, мы с товарищем Бозовским и… рядом других товарищей решили предложить тебе вот что, — вступил Началовский.

Он, как фигура более крупная, импозантная и в хорошем смысле слова «старая», всегда чем-то напоминал мне Шаляпина, пусть и со «столыпинской» бородой, какой Фёдор Иванович, кажется, не носил.

— Смотри. Вот тексты научных статей по сосудистому шву, по гемапневмотораксу и по остеосинтезу. Автором везде — ты, а вот в числе соавторов указаны… другие товарищи, включая нас, — он смотрел на меня внимательно. — Предвосхищая возможные вопросы: сделано это сугубо для того, чтобы закрепить и подтвердить в научных кругах твоё авторство и первенство. Так, поверь мне, будет проще. И на симпозиумы и заседания сможет выезжать любой из авторской группы.

Пожилой и очень опытный человек смотрел на меня так, что было ясно сразу многое. И то, что он и упомянутые «другие товарищи» были бы явно не прочь посетить те заседания. И то, что говорил он чистую правду, что в определённых кругах было большой редкостью. И это меня, с некоторых пор в тех кругах едва ли не прописавшегося, подкупало.

Я прочитал все три статьи, вдумчиво, с карандашиком, который мимодумно подхватил со стола. По медицинской части вопросов не было — они, что Максим Петрович, что Антон Григорьевич, не зря провели в операционных столько часов, чтобы допускать ошибки. Можно было придраться к чересчур академическому стилю изложения, но не было желания. Желание, как и почти всегда, было одно: лечь, хотя бы прямо тут, на пол, и чтоб никто не мешал, хотя бы полчаса.

— Я согласен, — сказал я, двигая бумаги от себя по столу.

— Как? — не то переспросил, недослышав, не то не поверил сам себе и мне, Бозовский.

— Полностью. Вопрос только один. Некоторый недальновидный и новый в научных кругах военврач… даже не введённый в те круги, говоря откровенно, пообещал авторство методик…другому человеку.

О том, что моя опрометчивая фраза о признании авторства за товарищем Сталиным ещё аукнется, и не раз, мне не уставали напоминать Крылов и Игнатов. Намекал и товарищ Панкратов. И тоже не раз.

— Есть, Ваня, мнение, — весомо проговорил Началовский, глядя на портрет на стене, — что об этом состоялся краткий разговор в Кремле. И что тот, кому ты пообещал авторство, посмеялся и сказал: «Ну, и я не Александр, и он — не Орешкин. Поэтому лучше признать автором настоящего автора и сделать всё для того, чтобы на мировой научной арене эти методики шли под нашим красным знаменем. А кто именно его будет нести, я или Николин, это совершенно не важно».

Он смотрел на меня едва ли не с испугом. Крылов и Бозовский смотрели так же.

— Тогда и говорить не о чем, товарищи, — кивнул я. — Советские методики ни под каким другим флагом, помимо нашего, появиться не могут, и не должны. Вы в этих штуках куда более сведущи, чем я, поэтому никаких возражений насчёт соавторства нет и быть не может. И не будет. Будет один вопрос, но только не знаю, к вам ли…

— Ну-ка, ну-ка, — напрягся, подаваясь ближе, Антон Григорьевич.

— Дрова, коллеги. С этими проклятым морозами дрова горят, как порох! Нужно ещё два десятка кубов, Александр Васильевич! — с честными глазами октябрёнка, заявил я.

Закончилась сложная торакальная операция, занявшая шесть с половиной часов. Из операционной и я, и ассистенты, Пэрри и Вова Войлошников, выходили едва ли не домиком.

— Я три раза был уверен, что мы его потеряем, — хрипловато проговорил английский майор.

— Где там терять-то, в кафеле всё, светло как днём, мышь не проскочит, — буркнул казачий хирург.

—Уай … почему мышь? — удивился, вскинув рыжие брови Фёст.

— Это шутка, Пэрри, Воваджаст киддин , просто шутит, — пояснил я, останавливаясь и выгибаясь назад, придерживая руками поясницу, чтобы позвоночник, как тоже, бывало, шутил Вова, в кальсоны не осы́пался. — Это значит, что у нас не используют фразу «мы его теряем».

— А, русский юмор, понимаю, — излишне самоуверенно кивнул он. — Что дальше?

— Февраль, — опять не удивил Войлошников.

— Перерыв до семнадцати часов, потом попьём чаю, как у вас заведено, и будут три установки ЧКС-41, — решил я не испытывать понимание русского юмора уставшим английским хирургом.

— Хорошо! — улыбнулся он широко, искренне. Странно, его лицо, тоже ни разу не круглое и не квадратное, мне лошадиной мордой вообще не казалось.

— Николин! Ваня! Сюда бегом!

А вот этого голоса, да ещё таким тоном, я вообще не ожидал.

Мы обернулись одинаково, все трое, в одну сторону, как на параде, наверное. Видимо, не успели перестроиться после операции и продолжали действовать синхронно, отмечая как-то интуитивно, не разумом, мельчайшие движения друг друга. Такая сработанность в операционной очень дорогого стоит.

У входа стоял товарищ «секретарь» с тройкой бойцов. Не сотрудников, не красноармейцев, а именно что бойцов, или, скорее даже, штурмовиков. По тому, как они рассредоточились в небольшом холле, как держали ППД, это почему-то тоже «считалось» интуитивно.

— Найти Николину и Чарных! — это Игнатов скомандовал слетевшему по лестнице со второго этажа Царёву.

— Коля с Лидой в столовой, я здесь! — за спиной раздался голос Оксаны. Почти не взволнованный.

— Привести Чарных! Погрузка через пять минут! — не унимался «секретарь», который, если я правильно понимал, был собран, напряжён и зол, как сто чертей. Память было робко подала характерный голос известного артиста моей молодости про «тысячу», но вид Василия Петровича к шуткам не располагал совершенно.

— Шире шаг, Николины! Грузимся в машину, бегом! — голос его тоже юмор исключал полностью.

Оксана схватила меня за руку, потащила за собой. Не то, чтобы я от неожиданности остолбенел, просто после шести с половиной часов над столом бегать было не самым простым делом. Но пришлось.

— Куда? — только и спросил я, пусть и без особой надежды, подбегая ближе.

— Туда, — лаконично лязгнул железом тон Игнатова. — И быстрее. Одежду им!

Один из троицы непонятно откуда вытянул два одинаковых тулупа и две ушанки, серых, кроличьего меха. Оксана в своём одеянии и треухе тут же утонула, и только глаза аж светились от испуга, когда она в первый раз подтянула шапку повыше. Мне тулупчик пришёлся впору, как и валенки, которые заботливый штурмовик подставил к самым ногам, придержав меня под локоть. Жену поддерживал другой. Третий смотрел на входную дверь так, что я бы на её, двери, месте резких движений не делал ни в коем случае.

— Выходим, по сторонам не зеваем, перед крыльцом машина — в неё бегом. Коля и Лида с Ваней поедут на второй, их встретят и проводят. Готовы? — по лицу и голосу «секретаря» было ясно, что расспросов и дурацких ответов, вроде «нет» он точно не примет. Мы с Оксаной молча кивнули, и ушанка снова сползла ей на самый нос.

На улице было теплее, чем вчера, но ощутить этого как-то не вышло. Не настроился организм на оценку метеоусловий, не отвлёкся от выполнения команды Игнатова. И на заднее сидение «Эмки» мы влетели, как и было сказано — бегом. Причём сам Василий Петрович запрыгнул третьим, вслед за Оксаной. Я бежал первым, успев мазнуть взглядом по забору и крышам. И в очередной раз вспомнить, что хорошего снайпера так точно не заметить.

Машина крутанула хвостом так, что я приложился о стойку, но не ушибся, поразившись дальновидности Игнатова. Сам он упёрся сапогом в спинку переднего сиденья, правой рукой крепко держась за «диванную подушку» на стенке кабины. Я принял такую же позу, решив, что «секретарю» точно виднее, как ездить пассажиром в таких машинах и на таких скоростях. Швырять стало меньше.

Оксана привалилась ко мне, обняв двумя руками — ей между нами с Василием Петровичем держаться было не за что, небогат был интерьер салона. Машина летела по Ново-Садовой по направлению к вокзалу, но что именно было финальной точкой этого маршрута, знали, наверное, только Игнатов и шофёр. И те, кто хотел, чтобы финальной отметкой была могила.

— Ваня, что это⁈ — крикнула жена.

По ходу нашего движения дорогу переползало корыто. Приземистая угловатая хреновина, похожая на ванну, пересекала проезжую часть со скоростью чуть быстрее, чем если бы шёл пешеход. Сминая, вгрызаясь в снег гусеницами с обеих сторон от корпуса. Вползая в ворота школы.

— Влево, на Полевую! — крикнул Игнатов, и машина с сильным заносом ушла налево, водитель еле поймал её, едва не развернувшись.

Я мельком глянул на его сжатые губы в маленьком зеркальце над лобовым стеклом, и тут же обернулся назад. Успев увидеть, как вспухло жёлто-алым правое крыло здания, а потом по ушам жахнул оглушительный взрыв, и машину будто пнула в корму взрывная волна.

— Зина! — взвизгнула Окся. — Алёнка!

— Тихо всем! — рявкнул Игнатов. — Третий маршрут, уходи с улиц!

Водитель не кивнул даже, а как-то дёрнул головой, ныряя в проулок.

Машина неслась, кажется, даже быстрее, чем та, что доставляла нас к Тамбовскому аэродрому. Я различил ещё три или четыре взрыва позади и два или три справа. Если думать о плохом — то «Окружного», школы, приёмного отделения на вокзале и нашего дома в Куйбышеве больше не было. Хотя, может, атаковали город целиком, не одни же Николины тут жили?

Ответ на этот невысказанный мной вопрос дала пулемётная очередь, хлестнувшая по ушам и стёклам. Остекление осыпалось, но холоднее стало не от этого, хоть машина и продолжала нестись по январскому городу.

В потолок машины выстрелила пульсирующая алая струя. Удар, второй, третий. Штурмовик прижал левую ладонь к пробитой пулей артерии, сбив ужасающий фонтан, с каким из него убегала жизнь, выставил вперёд ППД и открыл огонь вдоль капота.

В голове щёлкнуло: индивидуальный пакет, жгут-турникет, продеть под правой рукой, притянуть — до ближайшей больницы довезём. Вот только жгутов-турникетов тут не было. И насчёт ближайших больниц были сомнения.

Оксана сдёрнула с головы ушанку, левой рукой пережала ему артерию ниже, правой подсунула под скользкую красную ладонь серый мех. Ставший тут же красным. Секунд тридцать он пробудет в сознании. Уже двадцать три. И минуты через две умрёт.

Игнатов орал страшно, рыча, а не крича, чтобы водитель уходил левее.

И тут я увидел, как вспухла передо мной спинка водительского сиденья, откуда полезли какие-то фанерные щепки, тряпки и вата, а самого меня в живот что-то сильно и больно ударило. Машину бросило вправо. Штурмовик, роняя сырую насквозь красную ушанку, схватил левой рукой руль. Тот, как живой, выскользнул, раз, второй. Алые горячие брызги попали мне на лицо.

В голове щёлкнуло снова. Повреждение тонкой кишки, кишечное содержимое в полости. Судя по тому, стали резко мёрзнуть руки и ноги — внутрибрюшное кровотечение, возможно, сильное. Через минут пятнадцать — геморрагический шок.

Чисто автоматически засунул палец в дыру. Но в тулупе он застрял. Пробрался, распахнув чуть полы, под шинель. Гимнастёрку из-под ремня вытягивать не стал, сунув палец себе в живот прямо так, вместе с ней. Он ушёл туда почти по третью фалангу.

Наружу кровь идти перестала.